автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

Перед выдачей дипломов и распределений, выпускники всех факультетов были собраны в актовом зале Нового корпуса.

Как водится, нам начали трандеть про честь НГПИ, которую надо держать там, где окажемся по распределению.

Потом на сцену поднялся чернявый незнакомец и сказал, что каждому из нас на входе в зал был выдан лист бумаги и карандаш, а для чего он сейчас объяснит.

Следует признать, что не всё ещё хорошо и правильно в наших школах и поэтому нам, выпускникам, нужно на этой бумаге написать о том, что, на наш взгляд, было не так, как должно быть, во время наших школьных практик, или даже когда мы сами ещё учились. Когда какой-нибудь педагог неправильно повёл себя, или высказывался неправильно. А начинать нужно такими словами «Ещё помню как...», а дальше оно само пойдёт.

Он закончил свой инструктаж и мне стало ясно насколько я отстал от жизни.

В КГБ перешли на конвейерное производство шестёрок. Сотни сексотов в один присест!

И без каких-либо наживок в виде разведшколы.

(… в каждом из нас сидит запуганный зверёк и логично мыслит: «не стану писать — а вдруг диплом не выдадут или зашлют в дыру дальше некуда?

Ладно, напишу: «один раз — не пидарас».

А именно с этого раза всё и начинается. Потом, в той дыре, подойдут и сочинение это покажут, ещё чевой-то продиктуют...)

Ладно, бляди, напишу!

В спинке каждого столика в актовом зале была вделана такая, типа, досочка из пластмассы: отстёгиваешь в кресле предыдущего ряда и — пиши.

Вот я отстегнул и написал.

«Ещё помню как в четвёртом классе моя классная руководительница, Серафима Сергеевна, сказала: «Молодец, Сергейка! Ты больше всех принёс макулатуры!» и меня переполнила гордость и радость.»

(...этот заключительный донос в КГБ я подписал своим настоящим именем и горжусь им поныне...)

Великое открытие Карла Маркса по поводу возникновения прибавочной стоимости осталось, к сожалению, половинчатым.

Он верно отметил, что часть рабочего времени работник пашет на себя, а другую часть на хозяина, но это далеко не всё — главный подвох в том, что невозможно определить на кого конкретно он пашет в ту или иную долю той или иной секунды.

И эта недооткрытая Марксом истина приложима не только к способам производства, но и к любой другой сфере человеческой деятельности.

(Успели записать? Ну, дописывайте, пока я открою вторую бутылку...)

Отсюда вытекает, что в мире нет плохих людей, но не существует и хороших. Добро от зла отделяет неуловимая доля секунды.

По-твоему, он — хороший человек? Наивненький ты мой! Да просто ты ему подвернулся в правильную долю секунды. На полмгновенья раньше или позже и этот вампир оставил бы тебя бездыханным трупом с насухо высосанной кровяной системой и лимфатическими узлами изглоданными в лоскуты!

Или возьмём всё тех же ведьм, которых пачками жгли на кострах, освещая мрак средневековья. Мракобесы не понимали, что горят вовсе не те и совсем не в ту секунду.

И так всегда — на костре, на колу, на гильотине, на электрическом стуле, в петле, у стенки; да как угодно! — казнят всегда невинных.

Это — не те; те — не эти.

Но даже и те, в миг злодеяния, всего лишь исполняли приказ.

Чей? На кого пахал?

Да знай я ответ, разве б я тут жил?

Ясно одно — от исполнителя до дона мафии тянется цепочка из нескольких звеньев, отследить которую, практически, невозможно. Потому что, перефразируя излюбленное выражение моего дяди Вади, которое он вынес с уроков истории в средней школе: «зомби моего зомби — не мой зомби».

Услышав твой душераздирающий крик из спальни, я поспешил туда и успел как раз вовремя. Ты надрывалась в коляске под распахнутой форточкой окна, а твоя бабушка склонялась над тобой и льстиво уговаривала:

- Ангелочек! Ангелочек!

И ты буквально разрывалась от крика.

- Гаина Михайловна! Это не ангелочек, а девочка!

В ответном взгляде тёщи мелькнул отблеск злобы пославшего её, но аргументировано опровергнуть моё утверждение она не могла и молча вышла.

Я точно знал, что уговаривать ребёнка с неокрепшей психикой, ещё плохо ориентирующегося в мире, будто он ангелочек — неправильно. Да ещё при открытой форточке! Типа, лети туда, где хорошо, где порхают такие же ангелочки!

Я начал убеждать тебя, что ты девочка Лилечка, а никакой не ангелочек.

Ты всё ещё плакала, но уже не так истошно — душа не пыталась вырваться из тела...

Но что же не так?

Я переложил тебя на постель и раскрыл пелёнку. Ты плакала, выгибаясь младенческим тельцем.

Причина обнаружилась на подошвах крошечных ступней — их покрывал белесый паутинный налёт той же фактуры, как у пушинок метивших моё пальто.

Я снял его с обеих ножек.

Изумлённо распахнув свои синие глаза, ты умолкла.

Я снова запеленал тебя и отнёс в коляску, где ты и уснула...

Твои пелёнки гладил я, чтоб всё держать под бдительным контролем.

И я же развешивал стирку на общих верёвках во дворе.

Они солнцеобразно расходились от центрального столба, как спицы от маточины в колесе.

Под ними я узнал, что в этом мире у меня есть союзники.

В одиночку вряд ли бы я сумел решить проблему правильного развешивания пелёнок — изнанкой или лицом на верёвку?

Одну я повесил так, вторую эдак, но тут с небес, на столб по центру, спустился белый голубь и протестующе взворковал...

Спасибо, друг! Буду знать!

С тех пор все пелёнки я развешивал исключительно той стороной к верёвке...

Жомнир вдруг утратил интерес к моим переводам Моэма; он перестал жизнерадостно грозиться повезти их в Киев на «засватання», а начал вяло пояснять, что нужно учитывать коньюктуру и, кстати, в следующем году исполняется столетие со дня рождения другого английского писателя: будет легче проталкивать, а Моэм, вообще-то, голубой...

Ну, допустим, при переводе рассказа про самоубийцу пианиста, я и сам слегка догадался о его голубизне.

Однако, в какой сточной канаве был бы сейчас этот мир без голубого Чайковского?

Или Моэм, или ничего!

Александр Васильевич пожал плечами...

В гостиной на Красных партизан, я, в присутствии Гаины Михайловны, пожаловался Ире о двурушничестве Жомнира; они обе знали о моих неясных намерениях стать литературным переводчиком.

Ира заохала, а тёща, без комментариев, вышла и вернулась с пудреницей.

Она открыла её, припудрила лицо перед зеркалом шкафа и так же молча унесла обратно.

Всё.

Вечером в дверь квартиры позвонил Жомнир и пригласил меня выйти во двор.

У дверей подъезда стоял его велосипед. Под тёмной листвой густых вишен, позади общих бельевых верёвок, уже собирались сумерки и ползли к развешанным стиркам.

От предыдущей пятиэтажки № 24 группа «Eagles» выдавала «Отель Калифорния»:

Warm smell of colitas rising up in the air...

Тогда я ещё не знал до чего трагически жуткий финал в этой песне, а просто балдел себе от гитарной партии...

Жомнир явно завидовал окружающей атмосфере, но перешёл к делу: мои переводы уже не черновик, но всё ещё «серовик», он не настаивает на смене автора, но пусть это станет беловиком.

Он уехал, а я уважительно восхитился мастерству старой школы.

Пускай они понятия не имеют о программировании через текст и наивно верят в чары варёной колбасы, но всего одним припудриванием взять Жомнира за жабры!.

Ай, да тёща!.

Пелёнки я гладил не только из оборонных соображений, но и чтоб время скоротать.

Ира, как мать с ребёнком, освобождалась от отработки за диплом. Меня распределили куда-то в Закарпатье, но я не очень-то вникал куда, потому что работать в школе не собирался нигде и никогда.

Гаина Михайловна — раз уж я такой храбрый — подала идею последовать примеру комсомольцев былых поколений, те безоглядно отправлялись строить новые города, которых и на карте ещё нет. Вот, кстати, статья в газете, что возле Одессы строится город-порт Южный.

И было принято решение, что я отправлюсь туда, как только тебе исполнится один месяц, потому что Ире пока одной трудно.

Потому-то я и коротал предстартовый месяц пелёнками и прогулками с коляской, в которой спала ты.

Только мне настрого запретили опускать верх с наброшенной тюлью, чтоб тебя не сглазили, а когда в конце месяца ты пройдёшь медосмотр, тюль можно будет снять и ограничиться обычной булавкой против сглаза...


стрелка вверхвверх-скок