автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Самой первой засечкой, стартовой чертой, с которой начался отсчёт моей не легендарной истории, стал резкий свет утреннего солнца, оно заставило меня крепко жмуриться и вертеть головой на крохотном взгорочке, куда мама втащила меня за руку, пропуская толпу людей в чёрном, что пересекала наш путь в детский сад. Текущая мимо толпа окликает меня весёлыми приветами, прихохатывает, а я горжусь и важничаю держа маму за руку — вот какой я большой, что столько взрослых зэков знают моё имя! И мне, конечно же, вовсе невдомёк, что оживлённое внимание колонны вызвано присутствием такой молодой и красивой мамы...

Зэки строили каменные дома—два квартала—на Горке, и когда они закончили первый, наша многодетная семья получила двухкомнатную квартиру на верхнем, втором этаже восьмиквартирного дома.

Квартал представлял собою огромный прямоугольник двора в оцеплении из шести двухэтажных зданий по периметру. Четыре угловых здания имели по три подъезда, преломляясь на среднем под прямым углом. Оставшиеся две, одноподъездные двухэтажки стояли вдоль длинных сторон прямоугольника, который без них был бы просто квадратом. Подъезды всех зданий смотрели внутрь двора, на точно такие подъезды зданий напротив. Снаружи  квартал  охватывала бетонная полоса дороги, а напротив пары угловых зданий, соседствующих в меньшей стороне прямоугольника, зэки достраивали квартал-близнец — зеркальное отражение первого.

Выпущенный мамой поиграть во дворе, я убегал из его безлюдности на стройку, а когда зэкам привозили туда обед, они делились со мной баландой. По сочности выражений  замелькавших в моей речи для связки слов, родители без труда вычислили мой текущий круг общения и поспешили отдать меня в детский сад. С завершением второго квартала, зэки исчезли полностью и в дальнейшем строительные работы на Объекте (население «почтового ящика» предпочитало именно так именовать своё место жительства) выполнялись солдатами в чёрных погонах, их звали чёрнопогонниками. Кроме них на Объекте были ещё солдаты краснопогонники, но чем они там занимались мне не известно до сих пор...

Кварталы располагались в самой высокой части Объекта, и за это их называли Горкой, которую со всех сторон обступал густой лес, но деревьям никак не удавалось пересечь бетон дороги опоясывавшей внешний периметр кварталов...

Дорога в садик начиналась грунтовым спуском к баракам учебки для солдат-новобранцев, но, малость не доходя до их ворот, от грунтовки ответвлялась широкая тропа через сосновник, в обход  колючей проволоки учебки и широкого чёрного пруда на свободе под большими деревьями; затем шёл ещё один спуск, но покруче и уже густым ельником, после которого тропа выводила к высокому штакетнику. За воротами, среди деревьев и кустов стоял двухэтажный дом садика, глядя на площадки для игр, где кроме песочниц и теремков имелся даже настоящий носатый автобус; без колёс, конечно, чтоб заходить внутрь прямо с земли, но зато с рулём и сиденьями...

Пальто и ботинки нужно было снимать на первом этаже, где их дожидался мой шкафчик с парой вишенок на узкой высокой дверце и, уже в тапочках, можно подыматься по лестнице на второй, в комнату своей группы.

Моя детсадовская жизнь складывалась из самых разных чувств и ощущений. На смену победному ликованию, когда родители пришли разбирать своих детей и я, с подачи мамы, вдруг обнаружил, что уже сам умею завязывать на бантик шнурки своих ботинков, приходила горечь унизительного поражения в дождливое утро, когда эти гадские шнурки оказались стянутыми в тугие мокрые узлы и маме пришлось распутывать их, опаздывая на свою работу...

В детсадике ничего не можешь знать наперёд — когда что будет. Там иногда вставляют в нос поблескивающую трубку на тонком резиновом шланге и пшикают через неё горький такой порошок, или заставляют выпить разом целую столовую ложку противного рыбьего жира:

— Давай-давай! Знаешь как это полезно?!

Самое жуткое, когда объявят, что сегодня всем делают укол. Дети снимают рубашки, выстраиваются в очередь и по одному подходят к столу с железной коробочкой, откуда медсестра достаёт сменные иглы своего шприца. Чем ближе к позвякиванью крышки на столе, тем сильнее стискивает страх и ты завидуешь счастливчикам, для которых укол уже позади и они отходят от стола, хвастаясь, что ни капельки даже не больно, и прижимают пальцем кусочек ваты, который медсестра сказала подержать поверх укола на предплечье. Хорошо, что сегодня не «под лопатку», дети в очереди перешёптываются, что это самый страшный из всех уколов...

Зато по субботам на обед после ненавистного супа из фасоли дают полстакана сметаны посыпанной сахарным песком и не укладывают по кроваткам на «тихий час», а вместо этого в столовой плотно завешивают одеялами окна, чтобы стало темно, и на белой стене показывают диафильмы — плёнки сменяющихся кадров с белыми надписями внизу. Воспитательница медленно прочитывает строчки надписи, а потом спрашивает все ли всё рассмотрели в картинке, чтобы прокрутить плёнку на следующий кадр, где матрос Железняк захватит белогвардейский бронепоезд, или ржавый гвоздь выйдет совсем новеньким из сталеплавильной печи — смотря какой фильм заряжен в проектор. Мне трепетно нравились эти субботние сеансы: затемнённая комната, лучики света из узких прорезей в стенке проектора, голос вещающий из мрака — превращали их в некое таинство...

Пожалуй, садик мне больше нравился, чем наоборот, хотя порою меня там поджидали скрытые рифы, как после того случая, когда дома папа починил будильник и, возвращая его маме, весело сказал: «Готово — с тебя бутылка!» Эти слова почему-то привели меня в полный восторг и я радостно похвастался ими перед согруппниками в детсаде, а в конце дня воспитательница пожаловалась об этом маме, что пришла меня забирать.

По дороге домой мама меня стыдила и объясняла, что нельзя совсем уж всем делиться вне дома, а вдруг они подумают, что мой папа — алкоголик. Разве так хорошо? Это, что ли, мне надо?. Как я себя в тот миг ненавидел!.

И именно в садике я впервые в жизни полюбил, но не открылся своей возлюбленной, потому что с горечью и грустью сознавал всю безнадёжность этой любви — неодолимая, как бездонная пропасть, разница в возрасте отделяла меня от черноволосой смуглянки с яркими вишенками глаз. Она была на два года младше...

А какими недосягаемо взрослыми казались мне бывшие воспитанницы садика, которые после первого школьного дня в их первом классе посетили детсад с визитом. Очень чопорные и чинные, в своих белых праздничных фартучках, они так сдержанно и важно, несколько даже свысока, отвечали на расспросы воспитательницы нашей средней группы...

Работницы детского сада ходили в белых халатах ежедневно, а не только по праздникам, хотя не все, как и та из них, что однажды усадила меня рядом с собой на скамейку, чтоб утешить от очередного—уж не вспомнить какого—горя: царапины на коленке, или свежей шишки на лбу, но вот что звали её Зиной, этого не забыть.

Ласковая ладонь поглаживала мою голову и я, забыв плакать, прижался щекой и виском к её левой груди, зажмурил глаза от яркого тёплого солнца и слушал глухие толчки сердца под зелёным платьем с запахом лета, пока от здания не раздался крик:

— Зинаида!.

А дома у нас жила теперь бабушка приехавшая из Рязани, потому что мама пошла работать, и кому-то же надо было держать Саньку с Натаней. Баба Марфа носила ситцевую блузу поверх тёмной прямой юбки до пола, и белый платок с голубыми крапинками, который она складывала большущим треугольником и покрывала всю свою голову, кроме лица, а длинные уголки-кончики стягивала в мягкий узел под круглым подбородком...

Мамина работа это три смены дежурств на насосной станции; папа работает столько же смен на дизельной. Я не знаю где эта дизельная станция, но догадываюсь, что в лесу, потому что иногда папа приносит с работы хлеб от зайчика, завёрнутый в газету.

— Иду я домой, а под деревом зайчик сидит, вот, говорит, отнеси это Серёжке и Саньке с Наташкой.

Хлеб от зайчика вкуснее, чем тот, который мама нарезает к обеду...


стрелка вверхвверх-скок