автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ детство

Самой первой засечкой, стартовой чертой откуда начался отсчёт моей нелегендарной истории, стал яркий свет утреннего солнца — чьи лучи заставили меня крепко прищуриться и вертеть головой, когда по пути в детский сад мы с мамой остановились на взгорочке, пережидая поток людей в чёрном. Шагая мимо, толпа окликает меня весёлыми приветами, прихохатывает, а я с гордой важностью держу маму за руку — вон сколько взрослых зэков знают меня по имени!

И мне, конечно, вовсе невдомёк, что оживлённое внимание колонны вызвано присутствием такой молодой и красивой мамы…

Зэки строили каменные дома, два квартала на Горке, и когда они закончили первый, наша многодетная семья получила двухкомнатную квартиру на верхнем — втором — этаже восьмиквартирного дома.

Квартал представлял из себя огромный прямоугольник двора оцепленный шестью двухэтажными зданиями по периметру.

Четыре угловые здания имели по три подъезда, преломляясь на среднем под прямым углом.

Оставшиеся две, одноподъездные двухэтажки стояли вдоль длинных сторон прямоугольника, который без них был бы просто квадратом.

Подъезды всех зданий смотрели внутрь двора, на точно такие подъезды зданий напротив.

Бетонный пояс дороги, охватывал квартал снаружи, а напротив пары угловых зданий, соседствующих в меньшей стороне прямоугольника, зэки достраивали квартал-близнец — зеркальное отражение первого.

Я убегал из малолюдного двора играть на стройку, а когда зэкам привозили обед, они делились со мной баландой.

По замелькавшим в моей речи красочным выражениям для связки слов, родители быстро вычислили мой круг общения и поспешили отдать меня в детский сад.

А когда второй квартал был завершён, зэки вообще исчезли и в дальнейшем строительные работы на Объекте (у того «почтового ящика» было ещё и такое наименование) выполняли солдаты в чёрных погонах, «чёрнопогонники».

Кроме них на Объекте были ещё солдаты «краснопогонники», но чем они там занимались не знаю до сих пор...

Кварталы располагались в самой высокой части Объекта, и за это их называли Горкой, которую со всех сторон обступал густой лес, но ему не удавалось пересечь бетонную полосу дороги по внешнему периметру кварталов...

Дорога в садик начиналась грунтовым спуском к баракам учебки для солдат-новобранцев, но, малость не доходя до их ворот, от грунтовки ответвлялась широкая тропа через сосновник, в обход учебки и широкого чёрного пруда под большими деревьями; затем шёл ещё один спуск, но покруче и уже густым ельником, после которого тропа выводила к высокому штакетнику. За воротами, среди деревьев и кустов стоял двухэтажный дом садика, обернувшись к площадкам для игр, где кроме песочниц и теремков имелся даже настоящий носатый автобус; без колёс, конечно, чтоб заходить внутрь прямо с земли, но зато с рулём и сиденьями...

Дорога в садик начиналась грунтовым спуском к баракам учебки для солдат-новобранцев, но, малость не доходя до их ворот, от грунтовки ответвлялась широкая тропа через сосновник, в обход учебки и широкого чёрного пруда под большими деревьями; затем шёл ещё один спуск, но покруче и уже густым ельником, после которого тропа выводила к высокому штакетнику. За воротами, среди деревьев и кустов стоял двухэтажный дом садика, обернувшись к площадкам для игр, где кроме песочниц и теремков имелся даже настоящий носатый автобус; без колёс, конечно, чтоб получалось зайти прямо с земли, но зато с рулём и сиденьями...

Моя детсадовская жизнь складывалась из самых разных чувств и ощущений.

Победное ликование, когда в конце дня уже пришли забирать меня из садика и, с подачи мамы, я вдруг обнаружил, что сам, оказывается, умею завязывать на бантик шнурки своих ботинков.

Горечь поражения в то утро, когда эти гадские шнурки оказались стянутыми в тугие мокрые узлы и маме пришлось распутывать их, опаздывая на работу...

В детсадике ничего не можешь знать наперёд — когда что будет.

Там иногда вставляют в нос поблескивающую трубку на тонком резиновом шланге и пшикают через неё противный порошок, или заставляют разом выпить целую столовую ложку противного рыбьего жира.

- А ну-ка, давай! Знаешь как полезно?!

Самое жуткое, когда объявят, что сегодня всем делают укол.

Дети выстраиваются в шеренгу и по одному подходят к столу с железной коробочкой, откуда медсестра достаёт сменные иглы своего шприца.

Чем ближе к ней, тем сильнее стискивает страх и ты завидуешь счастливчикам, для которых укол уже позади и они отходят от стола, прижимая кусочек ваты на предплечьи, положенный медсестрой поверх укола.

Хорошо, что сегодня не «под лопатку», дети в шеренге шепчутся, что это самый страшный из всех уколов.

Зато по субботам на обед дают полстакана сметаны посыпанной сахарным песком, и не говорят ложиться по кроваткам на «тихий час», а вместо этого в столовой плотно завешивают окна одеялами, чтобы стало темно, и на белой стене показывают диафильмы — плёнки сменяющихся кадров с белыми надписями внизу.

Воспитательница медленно прочитывает строчки надписи, а потом спрашивает все ли всё рассмотрели в картинке, чтобы прокрутить плёнку на следующий кадр, где матрос Железняк захватит белогвардейский бронепоезд, или ржавый гвоздь выйдет совсем новеньким из сталеплавильной печи — смотря какой фильм заряжен в проектор.

Мне трепетно нравились эти субботние сеансы: затемнённая комната, лучики света из узких прорезей в стенке проектора, голос вещающий из мрака — превращали их в некое таинство...

Пожалуй, садик мне больше нравился, чем наоборот, хотя порою там я напарывался на скрытые рифы.

Однажды дома, папа починил будильник и, возвращая его маме, весело сказал: «Готово — с тебя бутылка!»

Эти слова почему-то привели меня в восторг и я похвастался ими перед согруппниками в детсаде, а в конце дня воспитательница доложила об этом маме, когда она пришла меня забирать.

По дороге домой мама меня стыдила и объясняла, что нельзя совсем уж всем делиться вне дома, а вдруг они подумают, что мой папа — алкоголик. Разве это хорошо?

Как я себя в тот миг ненавидел!.

И именно в садике я впервые в жизни полюбил, но не открылся своей возлюбленной, потому что с горечью и грустью сознавал безнадёжность этой любви — неодолимая, как бездонная пропасть, разница возраста отделяла меня от черноволосой смуглянки с яркими вишенками глаз.

Она была на два года младше...

И какими недосягаемо взрослыми казались мне бывшие воспитанницы садика, которые после первого школьного дня в их первом классе посетили детсад с визитом.

Очень важные и чинные, в своих белых праздничных фартучках, они так сдержанно и даже свысока отвечали на расспросы воспитательницы нашей средней группы...

А работницы детского сада ходили в белых халатах каждый день, хотя не все.

Однажды одна из них усадила меня рядом с собой на скамейку, чтоб утешить от очередного, уже не помню какого, горя — царапины на коленке, или свежей шишки на лбу — но вот что звали её Зиной, это наверняка.

Ласковая ладонь поглаживала мою голову и я, забыв плакать, прижался щекой и виском к её левой груди, зажмурил глаза от яркого тёплого солнца и слушал глухие толчки сердца под зелёным платьем с запахом лета, пока от здания не раздался крик:

- Зинаида!.

А дома у нас жила бабушка приехавшая из Рязани, потому что мама пошла работать, а кому-то же надо держать Саньку с Натаней.

Баба Марфа носила ситцевую блузу поверх тёмной прямой юбки до пола, и белый платок с голубыми крапинками, что покрывал всю её голову, кроме лица, и длинными уголками свисал из слабого узла под круглым подбородком.

У мамы работа в три смены — она дежурит на насосной станции; папа работает столько же смен на дизельной. Я не знаю где эта дизельная станция, но догадываюсь, что в лесу, потому что иногда с работы папа приносит хлеб от зайчика, завёрнутый в газету.

- Иду я домой, и смотрю — под деревом зайчик, вот, говорит, отнеси это Серёжке и Сашке с Наташкой.

Хлеб от зайчика вкуснее, чем тот, который мама нарезает к обеду...


стрелка вверхвверх-скок