автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

При всём при этом, не нужно сбрасывать со счетов и моё основное занятие — учёбу.

Я отсиживал практические занятия, иногда посещал общие лекции, сдавал зачёты и экзамены.

И кроме того я занимался самообразованием.

На втором курсе мне посчастливилось встретить «Конармию» и «Одесские рассказы» Ивана Бабеля.

Он убедил меня, что и после революции в России писатели остались, а не одни только шолоховы-проскурины-марковы...

На третьем, в институтской читалке я обнаружил журналы с «Мастером и Маргаритой» Булгакова. Он меня потряс.

На четвёртом курсе нескончаемые, как течение Нила, «Иосиф и его братья» ходили со мной на лекции...

И это не считая обычного чтива, которое, не сказываясь на моём образовании, просто заполняло время.

Скажем, прошёл по общаге слушок: Ефремов! «Таис Афинская»! Потолок! Вершина и предел мечтаний!

Илюша Липес дал мне эту гетеру на два дня; пришлось даже, когда в комнатах отключат свет, выходить в коридор и читать под светильником у окна, между дверями в умывальник и мужской туалет.

Запахнувшись в чёрный кожух и с голыми ногами, я сидел там на стуле, потому что лень же одеваться, если перед этим лежишь на койке под одеялом.

А что такого? На пляже не бывали?

Но при всём уважении к Илюше, это не литература, а иллюстрация к учебнику «История древнего мира» за пятый класс средней школы; я там такие же цветные картинки уже видел на всю страницу — рабы Египта тащат к пирамиде каменные блоки по песку.

Красочно, конечно, но лубки и литература не одно и то же.

Однако же, невозможно знать наперёд: где найдёшь, где потеряешь.

Когда я там, у тёмного замёрзшего окна, читал описание древнего ритуального празднества, участники которого бегали средь ночи нагишом, то у меня опять случилось видение.

Всего на секунду, но я оказался в тёмной греческой ночи и бежал совершенно нагой под чёрными деревьями и большими влажными звёздами.

Но тут же — щёлк! — и снова в кожухе на стуле под лампой дневного света и серый бетонный пол уходит во мглу коридора спящей общаги, но я всё ещё отчётливо помню те два шага-прыжка за ту долю секунды, а кожа всё ещё ощущает холодок от бега в ночи далёкого прошлого.

(...ну? Что тут будешь делать?

А делай как все — отмахнись, забудь и живи дальше.

Но книжка сама по себе всё равно — нудятина...)

Точно также и лекции: теорграмматика, теорфонетика, научный коммунизм, эстетика...

Хотя лекторов я, отчасти, даже и понимаю; им ведь и самим пришлось всё эту херню заучивать.

Теперь, на основании перенесённых мук, на нас, студентах, вымещают неудовлетворённость несправедливым устройством жизни.

Приходи ко мне в перинхму,
Позиготимся чуток...

По настоящему, мне всего одна только лекция понравилась — теоретическая... грамматика?.. фонетика?.. вобщем, Скнар нам её читал.

Это фамилия у него такая, а сам он неплохой мужик: когда я в горбольницу ложился, он мне «Тихого американца» дал с собою, на английском языке.

В одиночку мне б там трудно пришлось — сосед по палате до того громко храпел, что аж оконные занавески пузырились.

Перед той лекцией на выходной я в Конотопе к Ляльке зашёл, но дома был только его брат, Рабентус, он-то меня и подогрел.

Такой травы я ещё не видал, типа, тонкие сухие скелетики веточек, и такого прихода, как от неё, тоже ещё никогда не случалось: на Рабентуса смотрю как через линзу — вверху и внизу узко, а середина растянута.

Он приметил, что у меня таскалово зашкаливает, посоветовал лицо из-под крана ополоснуть. Без толку.

Но помню, что в Нежин ехать надо.
По дороге на вокзал я ещё к Игорю Рекуну зашёл, на проспекте Мира.
Мамаша его:

- Как приятно познакомиться! Садитесь, покушайте на дорожку.

А я сидеть не могу; меня туда-сюда таскает — из гостиной на балкон, с балкона в гостиную.
Я Игорька попросил — пусть бумагу найдёт и пишет чего скажу.
Типа, там:

Мир — обезглавленный небом...

потом ещё:

Ватные тучи лезут и трутся об мозг сквозь череп...

всякая сюрреалистическая хренотень; не то меня в конец накрыло б.

Вобщем, только уже в электричке, между станциями Плиски и Круты, у меня отходняк пошёл.

А те психоделические лоскутья Жомнир потом в факультетской газете поместил, рядом с «Translator'ом», до того ему понравилось.

Но речь не об этом, а про лекцию Скнара.

Мне ж тогда Рабентус на пару косяков уделил на прощанье, так я, зная какая это термоядерная дурь, уже не злоупотреблял, а проявлял умеренность.

И вот в таком, умеренном до тихого, состоянии зашёл я на лекцию, а то до общаги идти далеко показалось.

Сидим, значит, а Скнар читает из-за кафедры.

Я смотрю — хорошая какая кафедра! Фанера жёлтая, вся полированная.

Потом вдруг не понял — что за дела? Скнар зачем-то на латынь перешёл.

Прислушиваюсь: точно — латынь!

Причём шпарит покруче Люпуса, но так распевно как-то, и глаза вверх устремил, типа, к тебе взываю de profundis!

Я насторожился: Скнар это, или не Скнар?

Присматриваюсь, а от Скнара там один только бюст остался.

Серьёзно, на жёлтой кафедрe стоит бюст Скнара, без рук даже — одни плечи, но голова говорить продолжает.

А на верхней губе у него ямочка, и вот стала она углубляться, темнеть и превращаться в усики Адольфа Гитлера.

Ну, ни хрена себе! В советском вузе бюст Гитлера лекцию читает, причём на латыни!

Молодец Скнар!

Не всякий преп решится такую лекцию закаблучить, без него я б и поныне думал, что если лекция, то обязательно туфта.

Стереотипы, они очень привязчивы...

А у Жомнира я на дому учился.

Как очередной рассказ переведу, приношу к нему домой и он его целый вечер драконит — тут не то, там не так.

Да я и без него чувствовал, что фраза «лорд впав на рейки» — не то; но почему? И как по другому сказать?

- А то вже твоя справа. Шукай.

- Может так: «лорд жвакнувся на рельси»?

- Нi! Це вже перебiр.

Угодить ему невозможно, всегда найдёт к чему придраться.

И потому работа с Жомниром стала хорошей школой не сдаваться.


стрелка вверхвверх-скок