автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Пора, пожалуй, представить тебе (на всякий)  твои же генеалогическими корни по отцовской линии. Насчёт фамильного дерева с материнской стороны мне как-то спокойнее, полагаю бабушка твоя, Гаина Михайловна, неоднократно просвещала тебя кто есть кто на пару колен вглубь, если не далее, а вот твоя осведомлённость с родословной исчезнувшего папы всегда вызывала у меня обоснованные сомнения: с глаз долой — из разговоров вон! Сомнения переросли в уверенность, когда от твоей матери я получил извещение о моей кончине. Ну, не так впрямую по мозгам, конечно. Из деликатности она смягчила новость, написав, что она просто тебе сказала будто твой папа умер, поэтому я не должен травмировать неокрепшую психику ребёнка появлениями с того света.

И именно тут зарыта разгадка отчего с тех пор, когда в пивной сосед за столиком начинал гнать пургу, типа, да, теперь-то он никто, а раньше ходил старшим штурманом на атомной подводной лодке, то я—без зазрения совести и с полным на то основанием—поливал в ответ, что являюсь заслуженным лётчиком-испытателем, погибшим во время пробных полётов на реактивном истребителе секретного типа. И, между прочим, за этот беспримерный подвиг я был удостоен звания Героя Советского Союза и представлен к медали «Золотая Звезда», посмертно, конечно, и очень жаль, что награда не нашла героя. Эти падлы никогда толком не ищут, да...

Но всю эту х...э...сюжет, то есть, не я выдумал. Дело в том, что в ту романтическую эпоху, когда ребёнок матери-одиночки подрастал и начинал задавать вопросы о причинах неполного состава семьи, недоукомплектованная мамаша озвучивала традиционную отмазку всех прочих одиночек:

— Твой папа был лётчик и погиб.

Проза жизни приберегалась для подруг:

— Ой, бабоньки, бухалтер он был, разложил меня в конторе на столе, по гроб жизни не забуду, как те счёты бухалтерски у меня под сракой ёлзали...

Однако, на углублённый экскурс в свою родословную особо не рассчитывай, поскольку мои сведения о собственном происхождении весьма поверхностны и отрывочны до обидного; интерес к евгенике в те поры, как впрочем, и теперь никак не приветствовался...

Мать матери твоего отца звали Катериной Пойонк и её привёз из Польши твой прадед, Иосиф Вакимов, комиссар Первой конной армии Будённого, типа, как трофей, или сувенир на память о том периоде Гражданской войны, когда будённовцы чуть было не разграбили Варшаву.

Их отношения были узаконены тогдашним ЗАГСом и восемь лет спустя родилась моя мать, Галина, за которой последовали её брат Вадим и сестра Людмила. По рассказам всех троих, Иосиф был очень умён, знал еврейский и немецкий языки и занимал должность торгового ревизора целой области на Украине. В тот период у Катерины имелась отдельная пара туфлей под каждое из её платьев.

Ещё через семь лет, в конце тридцатых, Иосифа арестовали. Однако, до расстрела дело не дошло (по всей вероятности, хватило ума откупиться), его приговорили к ссылке на поселение в очень северную, но всё же европейскую часть России. Семья последовала за ним, а в начале сороковых все вместе вернулись на Украину, вскоре захваченную германским вермахтом.

После двух лет нацистской оккупации, когда под ударами Красной Армии немецкие войска откатывались на запад, мой дед исчез из дому буквально за день до освобождения, а вместе с ним пропал и велосипед — большая, по тем временам, ценность.

Наутро, спасаясь от артобстрела, Катерина с тремя детьми бежала в пригородное село Подлипное, где осколок артиллерийского снаряда срезал яблоневую ветку в нескольких сантиметрах над головой моей матери (очень важная деталь — не будь этих сантиметров, то и меня бы не было, как и этого вот письма к тебе). К полудню наступающие части Красной Армии освободили село и сам город. Катерина пришла обратно в Конотоп, где и взрастила, как мать-одиночка: Галину, Вадима и Людмилу.

 В начале пятидесятых, старшая дочь Катерины и без вести пропавшего Иосифа, Галина, познакомилась по переписке со старшиной второй статьи Краснознамённого Черноморского Флота Николаем Огольцовым.

«Знакомство по переписке» это когда почтальон приносит письмо в конверте, которое начинается словами: «Здравствуйте, незнакомая Галина...», а заканчивается: «...пришлите, пожалуйста, свою фотокарточку!».

И на следующий год краснофлотец Николай поехал в отпуск не на родную Рязанщину, а в украинский город Конотоп.

Ширина его флотского «клёша» и грудной клетки под полосатой матросской тельняшкой, в сочетании с ленточками на бескозырке с золотобуквенной надписью во лбу: «Черноморский Флот», и сияющий якорь на бляхе пояса, впечатлили тихие улочки пристанционной окраины, где он отыскивал адрес, на который шли его письма: «лети с приветом, вернись с ответом», и три дня спустя мои родители, не спросясь у моей бабушки Катерины, расписались в городском ЗАГСе.

Был ли мой пропавший дед евреем? Комиссарство в Конной армии Будённого, владение языком, ревизорство и само даже имя могли бы послужить косвенным подтверждением подобной версии. Однако, высокий процент детей избранного народа среди вожатаев Октябрьской революции и Гражданской войны не снимает возможности исключений; язык он мог изучить будучи мальчиком-на-побегушках в дореволюционном магазине какого-нибудь еврея-негоцианта; что касается до имени, то даже такой закоренелый антисемит, как товарищ Сталин был ему тёзкой. Тем не менее, мать моя, знакомясь с новыми людьми, предпочитала представляться Галиной Осиповной.

Свои тёмные, чуть выпуклые, глаза с влажным блеском она унаследовала от Катерины Ивановны (или Катаржины Яновны?), которую трудно приписать к коленам израилевым, поскольку в красном углу её кухни висела крытая тёмным лаком доска с сумрачно-бородым святым (не берусь предпологать какого роду-племени или вероисповедания, не исключено, что и католик), а вдобавок у себя в сарае она откармливала свинью Машку на убой. Но, опять-таки, кухонная икона вполне могла прижиться со времён нацистской оккупации, как маскировочная деталь интерьера, а насчёт кошерных строгостей диеты, так ведь голод не тётка и «бiда навчить коржи iз салом їсти».

Конечно, все эти без ответов вопросы возникнут потом, после возвращения наших с тобой предков из конотопского ЗАГСа, но нам с ними не по пути, мы заворачиваем обратно — проследить линию происхождения твоего деда по отцу. А линия эта проста и незатейлива, как и положено приземлённо мужичьей породе.

Есть в земле рязанской районный центр Сапожок, от коего километрах в девяти, или одиннадцати (в зависимости у кого спрашиваешь) расположена деревня Канино. Отец мой хвастал, будто в лучшие времена в ней насчитывалось около четырёхсот дворов.

Ложбина с бесшумно ленивым ручьём делит деревню надвое. В старые добрые времена на берегах его сходились для забавушки — в кулачном бою «стенка на стенку» воротить друг другу скулы заради светлого праздника, или просто воскресного дня. Победа измерялась тем, докудова отгоняли мужиков соседней половины. Да, умел народ повеселиться.

Отшумело. Быльём поросло. Стал неясным преданием Лёха-шорник, наипервейший боец и послушливый сын. Держал его тятька в строгости.

— Куды этта?— шумнёт бывалоча,— богатый шибко? Ну-кыть, работай!

И склоняет тридцатилетний сынок могучие плечи над хомутом, шилом тыкает, а сам весь там — у ручья, откуда мчат запыханные мальцы:

— Ой, Олёша, ломят наших-то.

Отец только зыркнет и — молчит Лёха, дратву втаскивает, покуда не услышится в избе хряск и рявканье упорного отступления вдоль улицы. Тут уж батя не выдержит, подойдёт — хлобысь! — Лёху в ухо:

— Туды-т, растуды-т! Наших там гонют, а энтот ...!

Но Лёха этого всего не слушает, он уж за дверью, проулками да огородами оббегает побоище, потому как с тылу не по правилам.

— Лёха вышел!

И — воспрянули наши, а у тех — колебанье в рядах. Кой-кто уж и валится загодя — лежачих-то не бьют. А Лёха сосредоточенно глушит самых отборных и ведь, растуды-т, без единого, распротак его, мата. И погнали обратно к ручью, потом вверх по откосу, потом до околицы. Да, гремела деревня...

Коллективизация сельского хозяйства в СССР этим игрищам край положила, а мудро спланированный Голодомор, призванный закрепить революционные преобразования на деревне, Лёху-то и прикончил, да и батю его, конечно, прибрал...

Мать отца моего, Марфа, ещё застала царский режим, поскольку на момент Великой Октябрьской Социалистической революции ей исполнилось лет тринадцать-четырнадцать. А десять лет спустя она была уж замужем за крестьянином Михаилом Огольцовым, которому и родила троих детей — Колю, Серёжу и Александру (в порядке очерёдности).

Коллективизацию Михаил пережил, но Голодомор в Поволжье его прикончил, и осталась Марфа матерью-одиночкой; варила детям суп из лебеды и менее съедобных трав, и они вместе с ней опухали от голода, но выжили.

Потом пошли колхозные будни — тяжкий крестьянский труд оплачиваемый «трудоднями», жалкой долей из убранного урожая; деревенский клуб, куда привозили кино про Чапаева и Ленина в Октябре, для просмотра которого деревенским парням приходилось по очереди крутить ручную динамо-машину и вырабатывать электричество.

Летом сорок первого объявили о вероломном нападении фашистской Германии и мужиков угнали на войну поголовно. До Канино немцы не дошли, хотя и сюда стала докатываться фронтовая канонада.

Потом в деревне разместились части резерва — сибиряки, поражавшие своим обычаем: после парной бани сидеть на зимней улице в одной рубахе и покуривать свои самокрутки. Сибирские мужики ушли в сторону канонады и вскоре её не слышно стало.

Кроме тишины, в деревне остались лишь бабы, девки да пацаны-допризывники; плюс председатель колхоза — однорукий инвалид. Вот так оно и длилось не день, не неделю, а месяц за месяцем, из году в год. И от жизни такой  пошли среди баб отклонения: стали они собирались по избам и разглядывали одна у другой влагалища, комментировали, выносили суждения: чья краше?

Когда новость о возрождении сафоизма дошла до председатель, то, чтобы о том не прослышало районное руководство и дабы радикально пресечь лесбийный уклон, он созвал общее собрание в колхозном клубе, исключительно для баб и девок; но пацаны постарше прокрались в кинобудку и, разиня рты, подглядывали через окошечки для кинопроектора, как председатель стучал своим единственным кулаком по столу на клубной сцене, материл всех присутствующих и божился повывести это, блядь, «мандоглядство» (я малость смягчаю непритязательную прямоту председателевых выражений).

Удалось ли инвалиду сдержать своё обещание мой папа так и не узнал, поскольку его (папу) призвали в армию. Вернее, даже не в армию, а на флот...


стрелка вверхвверх-скок