автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

Не то, чтобы я особо кайфовал от водки, или самогона, нет; на безоглядное питиё меня толкало моё общественное положение и мнение окружающих.

(...мы пленника общественного мнения о нас.

Если мне скажут, что кто-то стал алкашом оттого, что noblesse oblige — я поверю...)

Например, один филфаковский студент и пара-другая его однокурсниц забрели на ферму.

В каком-то стойле там стоял бык, прикованный железной цепью.

Парень подбросил быку клок сена от коровы из соседнего стойла.

Бык, унюхав коровий дух, начал яриться, реветь и возбуждаться.

Я всего лишь случайно прошёл мимо — и всё!

За ужином в столовой самая горячая новость: Огольцов водил девушек филфака на экскурсию — показывал бычий член.

«Имидж» — страшная сила и никому ничем не докажешь, что, при моём трепетном отношении к девушкам, я им даже и не подмигиваю...

Ознакомившись с Большевистскими условиями труда и быта, я, для начала, уехал в Конотоп.

Во-первых, сменить промокшие кеды, и потом, в Конотопе меня тоже ждала уборочная страда.

Ещё в августе мы с Лялькой совершили пару краеведческих обходов по уголкам города удалённым от его основных магистралей.

В тихих, безлюдных улочках провели мы учёт небольших, но пышных плантаций конопли, приветливо колыхавшей нам из-за заборов мягкими абрисами ветвей с вызревающими головками.

Гидом был он, а я экскурсантом, восхищённым трудолюбием конотопчан, заботливо возделывающих свои приусадебные участки.

Пришла пора помочь им в сборе урожая.

Конечно, не везде дожидались моей бескорыстной шефской помощи, но нашлись и несжатые нивки.

Я был благородный грабитель, с понятиями о справедливости, не уносил больше двух деревцев с одной плантации; да и те попробуй допри.

Куда?

В ближайший закоулок поглуше, для хищнической переработки.

То есть выход конечного продукта составлял жалкие 10% от того, что можно получить с такого же количества сырья при рационально взвешенном, сбалансированном подходе.

Элементарная безграмотность и больше ничего.

После трудовых ночных бдений в Конотопе, мне уже было с чем окунуться в трудовые будни Большевика.

Когда в первый, после возвращения, вечер я вдумчиво настраивал гитару — ...оставь без надзора, бренчат кто попало, хорошо хоть струны не порвали... — в общую спальню зашли два местных хлопца.

Они объявили о своём желании поиграть в бильярд.

Из любопытства — как можно играть такими шарами? — я свернул свой матрас и переложил его на стул под стенкой.

Да, никак не можно: мало того, что выщербленные шары движутся вприпрыжку, так ещё сама припрыжка выбирает куда ей прыгать.

Полная хаотичность исключает всякое эстетическое удовольствие от этой строго выверенной игры.

Когда им тоже это дошло, они представились как два брата из соседнего села.

Особого ажиотажа среди сидящих на нарах студентов это не вызвало и братья покинули спальню.

На следующий день старший из них, Стёпа, во время обеда вызвал меня из столовой и, в знак признательности за понимание проявленное мною накануне, пригласил прокатиться в его село; я без вопросов сел на заднее сиденье его «явы».

Стёпа остановил перед добротно обустроенным подворьем и попросил меня представиться как его сослуживец ограниченного контингента Советских войск в Германии, откуда мы вместе и демобилизовались, а теперь вот случайно встретились.

Родители Стёпы обрадовались такому нечаянному совпадению и накрыли стол для боевых товарищей.

После второго стакана, окончательно вжившись в роль, я спросил Стёпу — помнит ли он немку Эльзу, блондинку-официантку из гаштета за углом?

Стёпа опешил и начал внимательно ко мне приглядываться — вдруг мы и впрямь спали в соседних кубриках?.

День спустя мы со Стёпой пошли с визитами по комнатам студенток, вернувшихся туда после ужина.

Он тормознулся где-то среди моих однокурсниц, но я, понимая полную, для меня, бесперспективность общения с данным контингентом, двинулся дальше и в одиночку прочесал комнаты следующего общежития, до самой крайней налево на втором этаже.

Её занимали филфаковки: Оля, Аня, Вера и Ира, с которыми мне очень приятно было познакомиться.

Ну, а им, естественно, тоже — без танцплощадок, кинотеатров и даже телевизора в пределах досягаемости.

Оля, невысокая задорная девушка в короткой стрижке волнистых жёлтых волос, спросила: где же моя визитная карточка — гитара?

Охотно и без проблем, я принёс её из клуба, спел что-то сентиментально-романтичное и отдал гитару Оле, которая загорелась вдруг желанием освоить этот инструмент, а сам присел на койку молчаливой Иры и завёл пустопорожний разговор, в котором не важно о чем, а лишь бы слушать голос и отслеживать движения глаз и смену выражений на лице.

Не помню в этот, или на следующий вечер мы вышли с ней из общежития, совсем недалеко — до фонаря на столбе между двумя зданиями, и у меня случилось то, что индейцы Северной Америки называют vision.

Мне привиделась бескрайне чёрная украинская ночь, что обступала нас со всех сторон, а где-то по краям её уже гудели осенние холода.

Единственным светлым пятном, не считая фонаря, оставалось это лицо напротив, уже улыбающееся, от которого расходились тонкие частые лучики, как бывает, если прижмуриться не до конца.

Но я совсем не жмурился, а просто изумлялся до чего красиво оно, это непривычное к улыбками лицо.

А vision состояло в том, что всё это я видел как-то со стороны — и даже самого себя, взирающего из темноты на эту небывалую, невероятную красоту — её лицо.

Оно словно круг света в обступившей нас тьме, спасательный круг, что поможет выстоять против мрака подступавшего от дальних горизонтов с гулом и посвистом холодных ветров.

(...таких возвышенных выражений у меня, конечно, и в мыслях не было, я просто смотрел на её лицо и всё больше и больше влюблялся...)

На следующий день в обед её не оказалось в столовой.

Вера сказала, что Ира сегодня дежурная — убирает их комнату.

Когда я подошёл к зданию обветшалого общежития, она вышла на крылечко со шваброй в руках, в коротком халатике.

(...cамый широко распространённый способ оценки женской красоты и привлекательности это — замер объёмов.

Знатоки и ценители начинают прикидывать каков объём груди, бёдер. Гурманы учитывают охват талии...

Абсолютное дилетантство. Но что возьмёшь со всех этих разновозрастных недорослей-придурков?

Самая пленительная часть женщины, которой она покорит тебя сразу и навсегда — это её коленки.

Если при взгляде на них у тебя теплеет на сердце, расправляются плечи, углубляется дыхание; знай — это она, ничего красивее уже не будет.

Если же такого не случится, ищи дальше — авось повезёт...)

Увидав её коленки, я сразу понял, что правильно вскидывал лапки и тупил насчёт размера сапогов, потому что на тропе через кукурузные джунгли под синими джинсами были эти вот самые коленки.

Ты, конечно же, уже догадалась, что это была твоя мать...


стрелка вверхвверх-скок