автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

Нет добра без худа — не успел порадоваться, что отчисление просвистало мимо, как снова пришлось впрягаться в постылую лямку — кагебист помаячил газеткой: пора явиться для отчёта и инструкций.

На встрече выяснилось, что я в этой конторе по рукам пошёл.

Капитана, за проявленные героизм и бдительность в деле «о партийных играх», поощрили повышением из провинциальной глуши в столичный Киев.

Он не скрывал радости по этому поводу, передавая меня, как инвентарь, своему преемнику.

Преемник оказался чернявый, молодой, только что окончивший институт в Чернигове, на историческом факультете которого готовились партийные кадры.

После того факультета не нужно ехать по распределению в село, а получаешь должность, как минимум, в райкоме партии и — расти хоть до члена Политбюро ЦК КПСС, если здоровье позволяет и гибкостью одарён.

Но не всякому под силу закончить этот факультет.

Двое студентов нашего филфака перевелись туда учиться, так через месяц плюнули на все карьерные перспективы и вернулись обратно.

Там дисциплина — как в кадетской школе, если при входе лектора в аудиторию не встанешь в постойку «смирно», то староста группы, такой же студент, как ты, на тебя вызверится не хуже, чем «фазан» на салагу.

А в общежитии все вообще по струнке ходят и друг за другом подсматривают, чтобы настучать, ведь райком райкому рознь — может оказаться в занюханном райцентре, а может и в городском районе столицы.

Классический пример борьбы за выживание — чем больше выживешь других, тем труднее тебя выжить...

Этот молодой чернявый ходил в длинном кожухе и на мой не зарился.

Он оказался поромантичней повышенного капитана, а может просто облениться не успел, и потому назначал мне встречи в различных городских учреждениях.

То в ЗАГСе, когда тот уже закрыт после рабочего дня, то в бюро по туризму.

Один раз на кухне пустой квартиры на четвёртом этаже пятиэтажки, недалеко от главной площади.

В тот раз он своего нового начальника привёл; когда-то про таких говорили «интересный мужчина»: седые волосы в стрижке бобриком над загорелым моложавым лицом, сразу Европа чувствуется.

Его за что-то из филиала в Венгрии турнули в это захолустье, вот он и заинтересовался сексотом, через которого предыдущий капитан поднялся в Киев.

Однако, послужить и этому трамплином я уже не мог. Хватит. Нахлебался.

Чернявый чуть не плакал от моего неизменного доклада, что нынешняя студенческая молодёжь это аморфная масса думающая лишь о том, сколько сала осталось в «торбе».

Миновали игривые времена.

А ему, неуёмному, до того ж уж хотелось, что он даже и ко мне сексота подсылал, в 72-ю комнату, а вдруг я перевербовался, стал двойным агентом и под койкой у меня подпольная типография?

Конечно, тот сексот мне не представился, что он секретный сотрудник под псевдонимом «Вовчик», но я его всё равно вычислил.

Нормальный студент с физмата обратится ко мне с просьбой, чтоб я его подтянул по английскому? При моём-то «имидже».

Он оправдывался тем, что мы живём в одном общежитии.

Хорошо, если смогу — помогу.

Вот он приходит, я гостеприимно предоставляю ему койку первокурсника из нашей комнаты и называю номер упражнения из принесенного им учебника, и он начинает выполнять его в свою тетрадку.

Теперь я могу вернуться за стол, где уже начата «пуля» в преферанс.

И что он может украдкой записать в тетрадку: «семь червей», «вист», «пас», «мизер»?

В ту эпоху на пачках сигарет и папирос ещё не писали «Минздрав предупреждает — курение опасно для здоровья» и в 72-й комнате дым плавал слоями, свиваясь в медленные клубы.

Некурящему физматовцу хватило всего двух занятий, чтоб убедиться — да, студенческая масса абсолютно аморфна: по две копейки за вист...

Но один раз чернявый продиктовал мне донос на Жомнира.

Никакого компромата, а просто, что будто бы в такой-то день, в такой-то час Жомнир выходил из лингафонной лаборатории.

Ну, лингафонка это не явочная квартира и, кроме лаборантки, там полно первокурсников за стеклянными дверями кабинок — в наушниках сидят и попугаят тексты Meet the Parkers.

Совершенно неподходящее место для раздувания украинского национализма.

По-моему, донос ему понадобился когда узнал, что я бываю на дому у Жомнира для обсуждения моих переводов в «Translator», с которыми я так и не завязал.

Такая бумажка завсегда пригодиться может:

- Почерк знаком, Александр Васильевич?

Последним моим заданием стало знакомство с американцами.

В Киеве проходила сельскохозяйственная выставка США и я получил инструкцию посетить её и попытаться завязать знакомство хоть с кем-нибудь из персонала.

Я прихватил с собой Славика и мы погнали в Киев на территорию республиканской ВДНХа, где в большущем ангаре проходила эта десятидневная выставка.

Живые американцы тогда в диковинку были, ну, и на выставке толкучка жуткая — поплотнее, чем даже в Мавзолей Ленина на Красной площади в Москве.

Как войдёшь, висит громадный портрет президента США Джимми Картера с наилучшими пожеланиями советскому народу; и дальше толпа движется змейкой вдоль турникетов с отсеками по сторонам — трактора там, сеялки-веялки всякие, картинки фермерских хозяйств.

В одном закутке надувная свинья стояла, симпатичная такая — крупными цветами изрисована в стиле мультика «Жёлтая субмарина» Beatles.

А рядом с цветастой свиньёй — девушка, совсем уж так себе, если не знать, что американка, во второй раз и не глянешь.

Стоит и твердит, как заводная:

- This is a piglet! This is a piglet!

Глаза словно стеклом затянуты, обалдела, наверно, часами перед толпой стоять, что с гулом мимо валит, как Ниагарский водопад.

- This is a piglet! This is a piglet!

А кто её поймёт в этом людском потоке? Мне жалко стало, притормозил, говорю:

- Call it «porosyonok».

- This is a piglet! This is a piglet!

(...на тот момент две великие нации ещё не созрели для диалога...)

Вышли мы со Славиком из ангара и раскумарились на промозглом весеннем ветру республиканской ВДНХа.

А чернявому я доложил, что американцы зашуганные какие-то, он понял, что из «зашуганных», как и из «аморфных» дело не сошьёшь и — опечалился.

Задание это оказалось последним потому, что после него я вскоре сам себе яму выкопал.

Чернявый уже внаглую требовал написать хоть что-нибудь новое, и тут мне подвернулось самое оно — и ему в радость, и людям без вреда.

В читальном зале института, в Новом корпусе, я перелистывал биографию Богдана Хмельницкого и на одной из страниц увидел карандашную пометку на украинском языке «Богдан Хмельницкий — предатель украинского народа».

Вот на эту пометку я и донёс, он обрадовался — раз воссоединитель с Россией предателем назван, то это махровый украинский национализм.

- А страница какая?

- Ну, где-то посередине.

Вобщем, изъяли эту книгу, долистались до страницы и на следующем свидании:

- А ведь в книге это ты написал.

- Что?!

- Почерк твой — вот что! Лучше сам признайся — зачем?

Короче, на пушку берёт, экспертизой стращает.

Через месяц он мне объяснил, что у меня буква «а» хоть и похожа, но другая. Так ему графолог говорил.

И, что характерно, не извинился даже.

Вобщем, я, типа, обиделся и перестал ходить на свидания, сколько бы он ни семафорил.

А при случайных встречах в городском транспорте я сводил общение к безразличной незаинтересованности.

Ему, похоже, дошло, что от такого сексота пользы — как от двух тузов в прикупе на мизер с дырками и — отстал.

Так в архивах КГБ перестали копиться доносы с моим почерком и подписью «Павел».

Но я ни разу в жизни об этом не пожалел — особой любви между нами никогда не было.


стрелка вверхвверх-скок