автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

Она не делала секрета из своей беременности и ещё на втором месяце заказала у Лялькиной матери элегантный просторный сарафан из коричневой материи.

Однажды уже по весне, она вышла из общаги первой, пока я задержался в вестибюле с Двойкой.

Когда я вышел, Ира стояла возле угла здания и скандалила со студентом в окне биофаковского этажа.

Не догоняя смысла сарафана, борзый второкурсник попытался подцепить незнакомку.

Я потребовал от него извинений даме и получил наглый отказ.

Пока я подымался к нему в комнату ко мне присоединился Двойка, но в комнате их оказалось трое.

Последовала неразборчивая драка с переменным успехом, из соседних комнат к ним подбегало подкрепление.

Мне запомнился момент, когда я стоял на чьей-то койке, а кто-то из противников, оставаясь на полу, упорно подставлял своё лицо, чтоб получить в него удар ногой, но я сдержался — слишком уж явно он этого хотел.

Впоследствии я лежал на полу заваленный телами трёх противоборцев, которые старались меня обездвижить, а где-то в углу Двойка всё ещё отбивался от наседавших.

И тут дверь распахнулась — на пороге встала Ира с неизвестно где взятой линейкой в руках и громко объявила:

- Всех перережу!

Меня настолько поразила абсурдность ситуации — пиратский крик Иры, эта деревянная линейка и ты у неё в животе — что я захохотал.

Все присутствующие последовали моему примеру.

Не получается драться всерьёз с кем только что смеялся заодно.

Мне помогли подняться и мы ушли...

Невозможность остановить мгновенье заставила меня поменять приоритеты.

Моей задачей стало охранять Иру. Охранять от суматохи в раздевалке. От её подружек со змеиными жалами:

- Привет. Ой, как ты подурнела сегодня!

Охранять от её страхов перед будущим — фельдшерица Кердун в роддоме такая грубая, все на неё жалуются; и от затаившегося в ней самой непонятного, но отрицательного резус-фактора.

Охранять от всего этого мира, готового в любой момент нанести удар откуда не ждёшь; поэтому я затаился и упорно следил за ним.

Такая моя позиция привела к отчуждению от общаги, от курса, от института.

Только с Жомниром я продолжал общаться, он стал научным руководителем моей курсовой работы «Ирония в рассказе В. С. Моэма The Judgement Seat.

Кроме того он был нужен мне, чтобы в этом недоброжелательном мире отгородить место для нас с Ирой: Жомнир обещал «засватать» мои переводы в какое-нибудь из книжных издательств в Киеве, где у него есть связи.

Для сборника понадобится 20-25 рассказов.

Я продолжал приходить к нему домой и он в шутку говорил, что его жена, Мария Антоновна, в меня влюбилась.

Они жили в трёхкомнатной квартире на пятом этаже по улице Шевченко, потому что их дети уже повзрослели и отделились, сыновья — в Россию, а дочка — замуж.

Жили они только в двух комнатах, третью Жомнир превратил в архивный кабинет — стол, стул и стеллажи до потолка из толстых досок, заваленные кипами папок с завязками, стопками книг и просто бумагами, которые скапливались даже на подоконнике окна в стене напротив двери.

Мне это нравилось.

Ещё мне понравился рассказ Иры о бесчеловечности Жомнира.

Его семья тогда ещё жила в пятиэтажке родителей Иры и во время квартирного ремонта он поделил площадь полов на количество членов семьи, покрасил причитающуюся ему квадратуру, поставил кисть в банку с водой, пожелал остальным трудовых успехов и — умыл руки.

Жена Жомнира, Мария Антоновна, бесшумная женщина с седыми до чистой белизны волосами, дала мне книгу стихов Цветаевой и заставила её полюбить.

Прежде я считал, что поэтессы способны лишь кружева плести, в смысле, выдавать дамское рукоделье за высокую поэзию.

Марина не такая, она умеет, когда надо, насиловать слова.

Я вспомнил её в тамбуре электрички, когда ехал из Конотопа.

Туда я продолжал ездить, хотя и не так часто. Из чувства долга перед Леночкой.

Она всегда была хорошим ребёнком и я её даже любил.

Просто как-то не умею я играть и сюсюкать с детишками; больше, чем на десять минут меня не хватает.

В тамбуре я покурил и вдруг ни с того, ни с сего начал ощупывать лацкан своего верблюжьего пальто, и — точно: в уголке его пряталась длинная портновская игла целиком вонзённая между слоями материи.

Вытащить её оказалось делом не из лёгких.

Тоже самое повторилось и со вторым лацканом.

(...вонзённая игла — точь-в-точь как в той ранней поэме Цветаевой...)

Я выбросил иглы в прорези над стеклом двери грохочущей к Нежину электрички.

Откуда они взялись? Воткнула мать, как в той поэме? Или купил их вместе с пальто у Алёши?

И что заставило меня найти их?

(...на некоторые вопросы я так и не смогу узнать ответа.

Никогда...)

Тёщу беспокоили мои визиты к Жомниру, особенно она переживала, что меня там могут угостить варёной колбасой.

По-видимому, она боялась, что колбасой можно перепрограммировать человека, сделать из него зомби, как в фильме «Матрица».

Она не знала, что я — робот нового поколения, из тех что зомбируются через печатный текст.

А ничего, Гаина Михайловна, что Жомнир скормил мне книгу Гессе, в прозе которого один абзац может тянуться страницы полторы?

(...о том, что печатный текст через зомбированного меня воздействует на окружающую действительность мне стало известно из личного опыта.

Простой пример: в туалете квартиры родителей Иры для гигиены нарезан журнал «За рулём».

Сидя на унитазе, я прочитываю статью о большегрузных автомобилях, прежде, чем употребить её в качестве туалетной бумаги.

Выхожу из дому — опаньки!

Улицу Красных партизан невозможно перейти — запружена потоком КАМАЗов и БЕЛАЗов.

Потом мне, конечно, вкручивают, будто на московской трассе ремонтировали дорожное покрытие и направили движение в объезд, через Нежин.

Так они с этим ремонтом ждали пока схожу прочесть нарезку из журнала «За рулём»?..)

Мои отношения с Гаиной Михайловной сложились по классической схеме «тёща — зять», но с поправкой на интеллигентность относящихся.

Сперва всё шло нормально, но через пару недель она вдруг начала застёгивать булавкой отложной воротник своего халата.

Халат домашний, с глубоким вырезом, но я этого даже как-то и не замечал.

Но теперь деваться некуда — между булавкой и верхней пуговицей образовалась широкая прореха, а любая щель невольно притягивает взгляд.

Я не стал интересоваться у предыдущего зятя случался ли такой симптом раньше и с какой периодичностью, просто пришлось держать свой взгляд на привязи.

Хотя что там увидишь? Женщина давно привяла...

Однажды, мы с ней остались наедине во всей квартире. За окном вечерело.

Я сидел на диване, она стояла опёршись спиной на зеркало шкафа и рассказывала мне как её везли эшелоном в Германию. Её и много других молодых девушек.

Под стук колёс вагон пошатывало на стыках рельсов. Страшила неизвестность того, что будет дальше и очень хотелось пить. Некоторые девушки плакали.

Эшелон остановился в поле. Охранники распахнули двери вагонов и что-то кричали, но она ещё не знала немецкого.

Неподалёку в ложбине протекал ручей. Им жестами показали, что можно к воде. Они радостно бросились к ручью; пили, умывали лица.

Вдруг раздались крики и застрочил автомат — одна из девушек хотела убежать и её убили.

Обратно к вагонам их всех провели мимо убитой.

Она лежала на спине с открытыми глазами и была такая красивая и молодая...

В комнате сгустились сумерки, Гаина Михайловна стояла прижав ладони к дверце шкафа за спиной, опустив голову над убитой красавицей. Сейчас она была там и чувствовала себя той молодой Гаиной.

Мне жалко было убитую и жалко Гаину Михайловну, пережившую этот ужас. Хотелось что-то сделать или сказать, но я не знал что именно, поэтому встал с дивана и молча щёлкнул выключателем.

Свет люстры всё разбил — вместо испуганной девушки Гаины у шкафа стояла пожилая женщина с нелепой прорехой под воротником и колючим взглядом из-под пряди крашеных волос.

А нечего чары ломать!

Так я оказался классически неприемлемым зятем...


стрелка вверхвверх-скок