автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

(...возвращаясь к «Крёстному отцу».

В американской литературе не осталось, увы, писателей — Селинджер, Пирсон, Карвер — и обчёлся.

Остальные превратились в сценаристов мультяшных сюжетов и мыльнооперных диалогов для сбыта в Голливуд.

Вон у того же британца Моэма — первый абзац рассказа как аккорд, как вступление в фугу.

В первом абзаце у него, помимо поверхностных деталей, рассыпаны узелки-зёрнышки, что перерастут в дальнейшее повествование и в развязку, которая перекликается с первым абзацем.

Вот где мастерство ремесла, а у подёнщиков-голливудистов ремесло без мастерства.

Отец мой сказал бы:

- Тьфу!

И мистер Пьюзо из той же когорты голливудописцев.

Он стал первым, кто за своё творение выручил шестизначную сумму долларов — бухгалтерный первопроходец, но его «Крёстный отец» страдает общей для боевичных бестселлеров немочью: покуда герои борются за своё существование в неблагоприятной среде из прочих мафиозных кланов, читать ещё можно, но при переходе к раздаче слоников, то есть к планомерному истреблению плохих парней, которые не изловчились своевременно прикончить шустряков, интерес иссякает.

Та же самая беда и с 19-й песней в «Одиссее» Гомера: герой вернувшийся из странствий мочит, одного за другим, женихов своей жены Пенелопы с мельчайшими анатомическими подробностями — кому и как он выпускал кишки; мне так и удалось дочитать эту песнь, хоть и в добротном украинском переводе — скучно стало...)

Всего на долю секунды, но я заметил его раньше, чем он меня.

Сцепившись взглядами, мы шли на сближение по тротуару вдоль здания Профкома Отделения Дороги.

Мы знали, что в живых останется только один из нас. Или никто.

Боковым зрением я отмечал фигуры редких прохожих, испуганно спешивших очистить пространство на одной прямой между ним и мною.

Мы сходились в неумолимо размеренном движении. Шаг за шагом.

Дистанция сокращалась. Поединок неизбежен.

Его рука метнулась к правому бедру, но едва лишь ладонь успела коснуться рукоятки «смит-энд-вессона», как мой «кольт» разразился серией выстрелов слившихся в гремящее стакатто.

Если хочешь выжить в Конотопе, ты должен выхватывать пистолет первым.

Вскинув руки к изрешечённой пулями груди, он зашатался и скрючился над шеренгой остриженных кустиков газона, чтоб в следующий миг свалиться на них.

Я сунул «кольт» обратно в кобуру, он распрямился и мы обнялись:

- Куба!

- Серый!

Прохожие обтекают нашу встречу стороной; да — это Куба.

Он лыбится золотом сменившим его зубы, утраченные в портовых драках дальних странствий, но это — Куба.

- Как ты?.

Странно, что все меняются — полнеют, лысеют, стареют — кроме друзей.

Достаточно лишь раз взглянуть в глаза и — всё; ты уже не видишь шрамов, вставных зубов и прочего плавняка нанесённого течением времени, ты видишь своего друга Кубу, с которым гонял на Кандёбу, на Сейм, ходил в Детский сектор.

Просто теперь Кубе есть что рассказать про жизнь бороздящую Мировой океан...

Мы сидим у него дома. Старики на работе, но нашлось три яйца для яишницы, а в трёхлитровой банке прозрачно-убойного самогона плавучие лимонные корки покуда что дрейфуют чуть ниже её середины.

Мы пьём, закусываем и слушаем рассказы морехода Кубы.

Как один раз после отпуска он не успел к выходу своего судна в море и его на месяц приписали к самоходной барже, пока подвернётся подходящий корабль.

Экипаж состоял из него одного, но он строго хранил морские традиции и громко кричал сам себе с мостика:

- Отдать швартовые!

Затем перебегал на нос баржи, стоявшей у дальнего причала в устье реки и отвечал на команду:

- Есть отдать швартовые!

Перепрыгивал на причал и отвязывал канат, а потом заскакивал обратно — скомандовать «малый назад!» и выполнить команду.

Молодец! Это по-нашенски! Выпьем!

А в заграничных портах есть специальные дома отдыха моряков; оборудованы как люкс-отель.

Ресторан, номера, бассейн.

Наши как нырнут в бассейн сразу вокруг каждого малиновое пятно, потому что за бугром они там что-то в воду добавляют и от мочи та враз малиновой стаёт, ну, а у наших же привычка: нырнул и первым делом...

Вобщем, пока там спускают всю воду из бассейна и наполняют заново, немцам приходится ждать часа полтора над своим пивом.

- Русише швайнен!

Сами они свиньи. Фашистюги недорезанные! Выпьем!

В Гонконге, не то Таиланде, наши пришвартовались, сходили в город, возвращаются на борт по пирсу.

А там бригада ихних грузчиков — щуплые все такие, живут же ж на одном рисе и морепродуктах.

Наш боцман — богатырь, два метра ростом — взял одного азиата за шкирки, от земли приподнял.

- Эх, браток! Так вот всю жизнь и маешься, да? Тоска!

Поставил обратно и дальше пошёл.

Так этот жёлтый не понял братской солидарности и славянской широты души: забегает наперёд, подпрыгнул — «йа!» — и боцмана, в натуре, пяткой в нос.

Потом того полчаса водой на пирсе обливали, чтоб к жизни вернуть.

Пральна! За Брюса Ли! Выпем!

Не, Куба жениться и не думает. Они же все бляди.

Корабль на рейде перед отплытием. Жена капитана на буксирном катере подошла. Счастливого плавания, дорогой!

На обратном пути, в рубке двум мотористам с рулевым подряд давала.

За свободу! За блядей! Выппэм!

А товар из загрáнки трудно провозить. У замполита корабля в команде не меньше двух сексотов. Ящик вискаря везёшь, и то — всýчат.

- Так я не пойал. Тама на кораббях и замполит есть?

- Обзательно.

- Так лучче я и дальше буду сухопутной крысой!

Пральна! За крыс! Выпмм!

Но я чётко помнил, что шёл в аптеку; мать попросила до отъезда в Нежин съездить за лекарством.

Поэтому я тепло попрощался с водоплавающим Кубой, хотя лимонные корки ещё не скребли по дну трёхлитровой банки, а в сковородке кое-где на дне поблёскивали не до конца вытертые хлебом капли подсолнечного масла от яишницы.

- Не! Не! Я сё зна, сё бу ништяк!

На Переезде я пересел в трамвай до Универмага, за которым была та самая аптека.

Я чётко сошёл с трамвая, прокурсировал мимо Универмага, зашёл в стеклянную дверь, подошёл к стеклу перегородки и, на вопрос женщины в белом, вдохнул воздух, но понял вдруг, что даже если б я и вспомнил название лекарства, то всё равно бы выговорить не смог.

С горьким сожалением, я сделал выдох, молча развернулся и сокрушённо вышел.

Площадь Мира я всё же как-то пересёк, но осознал, что дальше — кирдык, и переключился на автоматический режим подчинения ангелу-хранителю.

Он завернул меня в дворы пятиэтажек, выбрал правильный подъезд и проследил, чтоб я не сверзился на тёмной лестнице незнакомого подвала.

Затем он повёл меня по длинному коридору до того места, где рассеянный свет из проёма приямка обнаруживал опёртую о стену кроватную сетку, оставалось лишь опустить её на пол и самому опуститься на неё; кожух и шапка послужили спальным мешком...

Проснулся я в негнущемся состоянии, но всё равно успел на последнюю электричку до Нежина.

На следующий выходной я снова вызвался сходить в аптеку за лекарством, если только мать напомнит мне название, но она сказала нет, уже не надо...


стрелка вверхвверх-скок