автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

Все мои сожители по комнате-пеналу четверокурсники.

Федор Величко из глубинного села на просторах нэньки-Украины.

Его волосы, прямо торчащие над прямым лбом, чем-то напоминают соломенную крышу сарая на тихом хуторе.

Саша Остролуцкий воспитывался в детском доме, но собирается жениться на дочери профессора Соколова из Москвы; ни с дочерью, ни с самим профессором никто, кроме него, не знаком.

Он невысок ростом, как и Фёдор, но пощуплее.

Любимое занятие Остролуцкого — ходить в гости по комнатам девушек на этаже и пить у них чай со сладостями.

У него прямые светлые волосы, длинноватый нос и репутация Казановы.

В чайных походах Сашу иногда сопровождает Марк Новоселицкий из Киева.

У Марка круглое лицо, сосульки чёрных волос свисающие до широких стёкол очков и непременная усмешечка под редковатыми усиками; он самый упитанный в комнате.

При посещении комнаты Светочки Хавкиной, первокурсницы из Чернигова, Марк и Саша заплатили за чай с вареньем самой чёрной неблагодарностью.

Выпили, съели и, рассевшись на покрывала девушкиных коек, принялись осуждать и хаять этих нехороших людей — евреев.

Света, миловидная чернокудрая дочь одного из колен Израилевых, менялась в лице на каждое из их антисемитских замечаний, но терпела молча.

Потом она два дня места себе не находила, пока Илюша Липес, третьекурсник с бакенбардами как на пушкинских автопортретах, не объяснил ей, что эти неблагодарные свиньи на самом деле и сами евреи.

Четвёртый четверокурсник, Яша Демьянко из Полтавы, живёт где-то в городе на квартире, но почти ежевечерне навещает однокурсников.

Мы играем в «дурака» и Яша в нём сильнее всех, и ростом он тоже всех выше.

У него длинное прибалтийское лицо в обрамлении длинных светлых кудрей и, как и Фёдор, он разговаривает исключительно и только лишь на украинской мове.

Остальные общаются на русском, но все мы отлично понимаем друг друга...

Ещё в нашу комнату приходит четверокурсница Света из Нежина.

Она официальная невеста Марка, потому что даже их родители уже тоже знакомы.

В карты она не играет, присаживается исключительно на койку Марка и держит его в ежовых рукавицах:

- Что такое, Марик? Я не поняла!

- Ну, Светик, ну, я только...- виновато опустив глаза под стёклами очков, начинает оправдываться провинившийся, пока остальные игроки не начнут орать, чтоб он не тянул уже с ходом.

Потом он провожает её домой, возвращается и, когда в комнатах отключат свет, приводит свою однокурсницу Катраниху.

Минуты две они молча поскрипывают на его койке и расходятся.

И это правильно, потому что завтра снова день напряжённой учёбы и долгих занятий...

У Катранихи широкая натура, она очень гостеприимна.

Когда в Киеве один урка грабанул республиканский Дом моды и решил залечь на дно, то заехал электричкой аж до Нежина и неделю ночевал в её комнате.

Всех её сожительниц по комнате он каждый вечер водил в каждый из двух нежинские ресторанов.

В конце недели уголовный розыск, по следам импортных тканей, которые урка пытался толкнуть на базаре, поднялся на третий этаж нашего общежития.

Оперативников было двое, один из них достал чёрный пистолет и постучал в дверь комнаты Катранихи, но от урки уже и след простыл.

Взяли его только через месяц в Мариуполе.

Во всяком случае, так рассказывал оперативник с пистолетом своей жене, тоже четверокурснице англофака...

Один раз Катраниха пригласила меня в кинотеатр им. Ленинского Комсомола, метров за двести от столовой, напротив озера в Графском парке.

Мы посмотрели фильм «Зорро» с Аленом Делоном.

Ну, не знаю, но, по-моему, сцена финального фехтования, чересчур уж затянута.

Вобщем, зря она потратила на меня столько времени, я не мог смотреть на неё как на женщину, зная, что это девушка моего сожителя по пеналу.

Какой-то я, всё-таки, старомодный...

Когда я стал студентом, то даже и не помышлял о нарушении супружеской верности.

Целую неделю.

А потом где-то на этаже нашлась незанятая комната, а к ней нашёлся ключ, а к ним моя однокурсница — Ирина из Бахмача.

В той комнате мы провели с ней ночь до самого рассвета.

Она оказалась стойкой приверженицей тактильных утех и не ниже резинки.

Опять! За что?!

Не спорю — грудь у неё пышная, но с диковинными сосками; мне никогда не попадались столь миниатюрные, как головка английской булавки, но утешаться всю ночь напролёт одним лишь бюстом занятие слишком монотонное...

Через два дня она решительно преградила мне путь в полутёмном коридоре общаги:

- Ты не сказал, что ты женатый!

- А ты не спрашивала.

(...и в этом, на мой взгляд, основной изъян цивилизации.

Взять, например, меня — имею самые чистые побуждения — совершить честную сделку по схеме «ты — мне, я — тебе»; то есть, обменяться удовольствиями.

Я готов отдать все интересующие её услады и ресурсы моего мужского тела в обмен на удовольствия предусмотренные устройством её женских прелестей.

Но вместо вакханки молодой вьющейся в моих объятиях змеёй, я (в который раз!) упираюсь в факт использования влагалища в качестве капкана.

Горьки твои плоды, цивилизация!

Поиграйся титьками и — вали отсюда! Сперва женись, а там хоть ложкой хлебай.

И кому какое дело до твоих самоугрызений, что не смог пробудить ответного пыла?

Не смог — значит импотент.

Конечно, для самоутверждения можно и к изнасилованию прибегнуть, но — не могу.

И что интересно — само лишь начертание слова rape вызывает у меня эрекцию, а вот претворить этот термин в жизнь, хотя бы даже с той, что возлегла со мной по собственному почину, не могу.

Она скажет «нет» и я начинаю укрощать свою целеустремлённость, чего бы мне это ни стоило.

Всё потому, что люблю честные сделки, ну, и плюс к тому родился я слишком поздно — после происхождения семьи, частной собственности и государства...)

Это теперь в Нежине городские автобусы останавливаются рядом с железнодорожным вокзалом, а тогда автомобильный мост над путями ещё не был построен и к месту их остановки надо было топать по высокому пешеходному.

Затем приходилось долго дожидаться автобуса, штурмом втискиваться в него и не менее долго ехать до главной площади.

От площади уже пешком спускаешься до моста через реку Остёр, на правом берегу которой находится и общежитие, и учебные корпуса, и тёмные колонны заоблачно старинных вязов в Графском парке охваченном длинной подковой озера...

Однажды всю дорогу от вокзала и до площади я уговаривал Якова Демьянко продать мне рубаху.

Белая нарядная, в широкую жёлто-синюю клетку из тонких линий.

Яков привёз эту рубаху из Полтавы, чтобы фарцануть, то есть продать по договорной цене, и в автобусе показал мне её из портфеля.

Вот я и пристал, а он никак не соглашался, потому что на нём была точно такая же, а мы с ним с одного факультета.

Нехорошо, если двое в одинаковом.

Пришлось поклясться, что буду одевать её только с его разрешения, когда у него постирана, или ещё там что.

(...мы жили в эпоху дефицита и отлично знали об этом.

Меня не шокировало, что у однокурсницы, сидевшей рядом на общей лекции, прорехи в колготках заклеены изолентой.

Ведь при ходьбе изолента не видна из-под юбки, зато колготки-то итальянские...)


стрелка вверхвверх-скок