автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

Памятуя посулы Марии вылечить меня в случае венерического заболевания, я позвонил ей и она назначила мне явиться в тот же вечер.

Когда я объяснил, что у меня гонорея и нужно добыть семя для анализа, она раскрыла постель и начала раздеваться.

Я снова объяснил ей, что у меня гонорея, но она сказала, что это ничего.

Тогда я тоже начал раздеваться, но предупредил, что соберу семя в пробирку; она согласилась.

Возможно, та её пружина предохраняет не только от беременности, но и от триппера тоже.

Я положил пробирку на тумбочку рядом с приёмником, чтобы была наготове, и мы приступили.

Таис Афинская давала Александру Македонскому какое-то снадобье, чтоб они могли заниматься этим всю ночь.

Не могу сказать, что всю нашу ночь с Марией у меня была непрестанная эрекция.

После её очередных «Ещё! Ещё!» мы отдыхали, а потом приступали вновь, потому что я не мог кончить до самого наступления рассвета.

Может меня сдерживало соседство откупоренной ампулы?

Не знаю, я не специалист.

Уже при свете льющегося от балконной двери утра, я сопроводил её «Ещё! Ещё!» своими стонами и выдернулся.

- Нет! Нет!- крикнула она вслед.- В меня!

Но было поздно.

С чувством исполнения долга, я излился в лабораторную пробирку и накрепко захлопнул её крышечкой.

Марии явно это не понравилось, но таков был уговор...

Наивно радуясь, что дело сделано, я поспешил с пробиркой к Грише и горделиво показал, с таким трудом добытую, влагу за стеклом.

Он тут же снял свой белый докторский халат, взял большой мягкий портфель и мы покинули его рабочий кабинет.

В тот день во многих местах Нежина можно было наблюдать этот портфель, сопровождаемый животрепещущими движеньями ягодиц Гриши с одной стороны и моей встревоженной походкой удручённого журавля с другой.

Не отставала и пробирка, затаившись в заднем кармане моих джинсов, со всё ещё непроанализированным семенем.

Мне кажется, что Гриша искренне хотел помочь.

Просто день выдался такой, что кож-вен не работал, в какой-то лаборатории кто-то уехал, в другой что-то кончилось и так далее.

Часам к двум мы вчетвером — он, портфель, я и пробирка — зачем-то оказались даже на вокзале и решили, что хватит; симптомы и без анализа сходятся.

Пробирку я выбросил в трубообразную серую урну рядом с большим белым бюстом Ленина на полпути между вокзалом и высокой платформой; там, где у стены багажного отделения, стояла ещё телефонная будка в жёлто-красной масляной краске.

Выбрасывать было жалко — как-то, типа, сроднились, да и досталась она такой дорогой ценой, но и таскать её дальше с собой не находилось причин.

Я поехал в общагу, а потом снова вернулся на вокзал: неделя заканчивалась и мне нужно было показаться в Конотопе, чтобы родители не переживали.

До электрички оставалось ещё минут десять и меня тут что-то так вдруг и потянуло к бюсту Ленина.

Открывшееся там зрелище, буквально меня ошарашило: из жерла серой урны упруго и неудержимо выпирала густая зелёная поросль.

Не сразу получилось догадаться, что должно быть это в неё впихнули ветки обстриженные с кустов вокруг ленинского постамента.

Подошла электричка и, шагая по платформе к вагону, я напоследок гордо оглянулся — кусты кустами, но до чего ядрёная сила в этом семени!

Если, конечно, абстрагироваться от излишних подробностей...

«Рефадин» от Гриши придал моей моче ярко-бордовую окраску и больше ничего.

Благодаря капсулам, я ссал этим жизнеутверждающе бравурным оттенком и, превозмогая зуд и жжение, проклинал свою несдержанность с Люси Манчини.

Мария тоже умыла руки, вероломно обидевшись, что я предпочёл какую-то стекляшку её природной вазе.

Меня исцелила Ира.

Просто отвела к своей знакомой пожилой женщине в какую-то детскую больницу барачного типа.

Женщина в белом завела меня за ширму в коридоре, чтоб скрыть от взоров очереди.

Я расстегнулся, чуть прогнулся и получил укол в ягодицу и — всё, больше ничего не потребовалось.

И наступило лето...

Как я провёл лето.

Как и любое другое ничем не примечательное лето — пристойно, прилежно, трудолюбиво.

Прежде всего я стал селекционером — так за бугром называют мичуринцев.

Среди грядок вскопанных в конце огорода на Декабристов 13 стали расти и крепнуть дружные всходы конопли.

Посевным материалом послужили семена из награбленных у соседа кустов, хотя называть их «кустами» язык не поворачивается: они больше смахивали на раскидистые саженцы молодых деревьев.

Деревца дружно разрастались и буйно устремлялись вверх, превращаясь в плотную стену, которую, разумеется, необходимо прореживать в ходе селекционной выбраковки.

С улицы эта стена не просматривалась, но от соседей ничего не утаишь.

Соседка справа спросила мою мать о назначении выращиваемой культуры.

Мать ответила, что конопля обильно производит семечки — такие маленькие, круглые — и на Базаре их просто с руками рвут любители канареек, на корм своим пернатым певуньям.

Ах, до чего изобретательна материнская любовь!

Я б в жизнь не догадался прогнать такую дуру; наплёл бы что-нибудь о компрессах и ножных ваннах от варикоза с отложением солей.

А это было бы ошибкой, потому что на Посёлке канареек никто не держит, а ветеранов труда с подорванным здоровьем сколько угодно.

Чрезмерная реклама может нанести урон деловой активности.

Кстати, вопрос задавала жена ограбленного соседа, который помимо пенсии пристроился ещё и сторожем в ПМС.

(...и в этом нет моей вины, что сокращённое название Путевой Машинной Станции совпадает с аббревиатурой предменструального синдрома...)

Особых угрызений совести я не испытывал — на его грядке после мародёрского рейда осталось вполне достаточно, чтоб он дотянул до следующего сезона.

(...это лишь теперь, ретроспективно, возникает мысль о возможности наличия у него своих клиентов с канарейками...)

К тому времени минуло уже несколько лет, как мать моя перетрудоустроилась из КЭМЗа в Рембазу, где занялась комплектацией не знаю чего для вертолётов.

Физически работа её не изнуряла и, вернувшись домой после рабочего дня, она частенько делилась новостями об отношениях в коллективе комплектовки, где трудились одни только женщины за исключением начальника и мастера.

На работе она исполняла роль конфликтотушителя и забавлялась игрой в комплименты, то есть, сказав кому-либо очередную приятность, она её засчитывала себе как очко.

(...нужна хорошая школа, чтобы одаривая комплиментами не скатиться в повторение уже сказанного...)

Иногда начальник комплектовки крутил головой, приговаривая:

- Вот ведь жидовка! И тут умудрилась.

А мать моя радостно смеялась ему в ответ, смеялась и дома, пересказывая свой новый зачётный комплимент...


стрелка вверхвверх-скок