автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

страница с матом

Труднее всего найти рукавицы, которые сам же заткнул себе за пояс.

Я ходил грабить плантации конопли аж чуть ли не до Кандыбина, а тут за забором, в соседском огороде густая рощица растёт.

Ограниченность кругозора: вдаль смотрю, а под носом не вижу.

Пришлось восстанавливать историческую справедливость, а чтоб замести следы, я перебросил срубленные у соседа кусты через дальний забор на улицу, а потом уже через свою калитку в сарай.

Проба показала, что у соседа качество ништяк и я отнёс малость Ляльке, чтоб и ему запушистилось, не зря же он меня эти два года подогревал.

Подвалила удача — растворяй ворота.

В Нежине, в Графском парке, напротив кинотеатра стояла неприметная такая хатка, а рядом кусточков пять и абсолютно без забора: как тут не пошефствуешь?

Но встала проблема хранения собранного без потерь.

Отнести в комнату? Под койку спрятать? Не смешно.

Я обошёл здание общаги, выискивая подходящий закуток, но всё безрезультатно, пока не увидел стол в умывальнике на четвёртом этаже.

Не такой, как в комнатах студентов, а с ящиком под столешницей.

Не знаю как он там оказался и долго ли ещё собирался простоять, но при таком безвыходном положении — не бросать же в парке под кустом — взял всю траву и в ящик тот засунул, только стол развернул и к стене придвинул, чтобы в глаза не бросалось.

Потом по мере надобности заходил отщипнуть на день-два потребления...

Мои однокурсницы вернулись из колхоза в шоке.

Притихшие такие, призадумавшиеся о смысле жизни, то есть, правильно ли они в ней смыслят?

Оказывается, во время шефской помощи какому-то колхозу два тамошних хлопца подрались на ножах.

Из-за кого? Из-за Тани, моей одногруппницы.

В прошлом году эти твари безжалостные — однокурсницы мои — попросили меня прикинуться, будто я влюбился в неё.

Так, для смеху просто, потому что она такая невзрачная и неприметная.

А меня — тупого лосяру — долго подбивать не надо:

- Таня, я тебя люблю всей глубиной! А какое твоё взаимное чувство?

Два дня на переменах приставал, пока не попросила оставить её в покое, чуть не плакала.

Я устыдился и отстал.

Ну, так — нате вам, стервы! Кого хлопцы избрали до беспамятства?

И девушки с курса теперь так уважительно на неё косятся, а она ходит такая вся торжественная и задумчивая, словно что-то про себя узнала, чего и сама не ждала.

И на меня уже не так враждебно смотрит — а, ну, как я взаправду тогда к ней приставал? Что если не придуривался?

Спасибо хлопцам за алиби...

Но меня долбила мысль про неправильность хранения конопли в ящике стола.

Человек при понятиях её враз в том умывальнике унюхает, опять же у физматовцев могут ненужные вопросы зародиться — чего это я в их умывальник зачастил?

И по первому ноябрьскому снежку я понёс запас к новому месту хранение, предварительно высмотрев, что на крыше Старого корпуса есть слуховое окно, а с обратной стороны здания имеется добротно сваренная лестница прямиком на крышу.

Меня сопровождали Славик, Двойка и Ира, типа государственная комиссия при запуске космонавта с площадки на Байконуре.

Пальто и шапку я отдал Ире, сунул свёрток под рубаху и — стартовал.

Первые минуты подъёма проходили в штатном режиме, вибрация лестницы не зашкаливала, вот только железяка хренова оказалась совсем холодной и очень длинной — во времена Гоголя этажи строили в два-три раза выше нынешних.

При выходе на крышу возникли непредвиденные затруднения: лестница не доставала до самой крыши, а заканчивалась под карнизом; пришлось цепляться за жесть жёлоба и переваливать через него.

Из этого момента мне запомнилась беспросветная тьма позднего вечера, нас было только трое — жесть, темень и я.

Сама крыша оказалась довольно скользкой, хоть и не слишком крутой, пришлось передвигаться наступая на гребешки жести.

Когда я добрался до слухового окна, оно оказалось наглухо заколоченным толстыми досками изнутри: спасибо, что посетили нас!.

На подходе к месту, где нужно было снова переваливать через жёлоб, я вдруг оскользнулся, но не упал, а выпрямился, стиснул зубы и, ощерившись, проговорил:

- На публику играешь, падла?

Потом я опустился на четвереньки, свесил ноги через выступ карниза и нащупал ими перекладины лестницы.

На обратном спуске я подумал, что ещё ничего, если б просто упал, а вдруг на кого-нибудь?

(...некоторые мысли лучше не начинать думать...)

И снова я высадил дверь.

Что примечательно — ту же самую, только Илюша Липес там уже не жил, а жил Витя Кононевич, который имел неосторожность попросить у Жоры Ильченко книгу The Godfather и англо-английский словарь Hornby’s из индийского привоза.

С каких незначительных, на первый взгляд, мелочей начинаются повороты в жизни.

Допустим, ты говоришь: «Жора, дай Годфазера почитать», а потом приходишь в общагу — у тебя в комнате дверь выбита.

Кстати, на этот раз никаких трясущихся пальцев не наблюдалось.

До чего всё же быстро формируются навыки, хотя, возможно и то сказалось, что я работал не на Вирича, а на себя...

Роман Марио Пьюзо «Крёстный отец» был украден не из праздного любопытства (затрясутся ли пальцы?), и не для повышения двероломной квалификации, а чтобы перевести его на русский язык.

Роман, как и его автор, довольно толстый — страниц за четыреста и, с учётом образа действий, благодаря которым он попал мне в руки, работу над переводом пришлось вести исключительно в Конотопе.

Потребовалось несколько месяцев труда, чтобы превратить книгу издательства «Penguin» в кипу толстых пронумерованных тетрадей исписанных моим почерком на русском языке.

ЭЭту кипу я передал затем Ляльке и его жене Валентине для прочтения, но о дальнейших передвижениях и судьбе «Крёстного отца» мне известно не больше, чем о том, куда заплыла акула из переведенных «Челюстей».

В ходе работы, примерно на полпути до её завершения, мой отец поделился со мной своими критическими замечаниями.

Там у Пьюзо шла речь о вечерах отдыха голливудских кинозвёзд в специально оборудованном для этого клубе, и мне никак не удавалось передать на русском американский термин blow job.

Описательные варианты казались мне излишне длинными, а те, что покороче, чересчур нецензурными.

Одну из неудачных попыток я выдрал из тетради и сунул в печь-плиту на растопку.

Вечером мой отец открыл чугунную дверцу, чтобы положить дрова в топку, достал смятый тетрадный листок и, ознакомившись с его содержимым, спросил:

- Что это ты тут за херню понаписывал?

Я не стал оспаривать его мнение по двум причинам.

Во-первых, то, что в печатном тексте воспринимается как эротика, в переписанном от руки виде смотрится как пошлая порнуха.

Достаточно вспомнить рукописный рассказ в тонкой тетрадке, ходивший среди учеников старших классов конотопской средней школы номер тринадцать.

Там имелся такой пассаж: «...она вскинула свои ажурные ножки ему на плечи...»

Не знаю почему, но у меня эти «ажурные ножки» сразу же и неразрывно заассоциировались с Эйфелевой башней.

Спрашивается: какая может быть эротика с Эйфелевой башней на плечах?

Однако, вовсе неизвестно как на меня подействовали бы те же ножки, попадись они в ровной строке типографского набора: по одёжке встречают...

Во-вторых, я всегда с уважением относился к тонкому литературному чутью моего отца.

В газете «Труд» он читал лишь телепрограмму на неделю, а остальному содержанию, бегло взглянув на заголовки, давал следующее определение:

- Ни в склад, ни в лад — поцелуй блоху в кирпич.

Точнее не скажешь.

Кроме того, он обладал поразительной лингвистической изобретательностью.

Возможно, тут сказывались его рязанские корни, Рязанщина всегда лежала на перепутьи языковых контактов...

Ну, например.

Напряжённо сдвинув поседелые брови над пластмассовой оправой очков, он мастерит за кухонным столом какую-то «железку»; вправляет «энту» в «энту».

Я прохожу между столом и печью-плитой от двери к окну, потом от окна к двери.

Не отрывая взгляда от «железки», отец говорит:

- Чё ты тыркаешься?

Ни в одном словаре не найти этого слова.

Но до чего сочный глагол! Сколько в нём упругой пластики; как точно ухвачена суть действия и состояние того, кто производит это действие, а главное, слово это родилось спонтанно, только что; покуда эта поебéнь никак не хочет влазить в ту.

- А как же мне не тыркаться? Коли сикулька запенькала?

Он роняет «железку» на стол. Долгий взгляд поверх оправы очков.

Потом произносит:

- Тьфу!

И в этом, кстати, вся суть проблемы отцов и детей — наплодят себе подобных, а потом тьфукают...


стрелка вверхвверх-скок