автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





В день старта всё висело на волоске, точнее на паутинке. Я это заметил, когда вышел в подъезд раскумариться. В квартире я не курил даже просто папиросы. Паутинка свисала от верхней перекладины рассохшейся дверной рамы входа и на конце её болталась обгорелая спичка.

Долго ли продержится?

Горелые спички в щель над рамой всегда засовывал я, потому что в подъезде урны не было. После того как Тонин Игорёк изобличил мою связь с коноплей, мне было без разницы что в моём дыму унюшат проходящие мимо соседи.

Сколько выдержит паутинка?

Я выглянул из тени подъезда во двор.

В расплавленном от зноя небе проплывала эскадрилья чёрных воронов. Они не шевелили крыльями—слишком жарко—и, планируя в северо-восточном направлении, держали чёрные перья на концах своих крыльев недвижно, врастопырку, чтобы их обдувало.

Успею ли?.

Ира провожала меня на электричку до Киева. Когда мы подымались в автобус, с какого-то балкона соседней пятиэтажки мне вслед взрыднула Пугачёва своим недавним шлягером:

«Приезжай хоть на денёк!..

Вещей вещей в дорогу был самый минимум – портфель с книгой рассказов В. С. Моэма на английском языке (мягкая розовой обложке, издательство «Просвещение», Москва); англо-английский словарь Hornby’s; тонкая школьная тетрадка с началом перевода рассказа «Дождь» (4 страницы чернового варианта карандашом, с исправлениями); паспорт, трудовая книжка (первая запись от 13 сентября 1971, завод КПВРЗ), военный билет и принадлежности для бритья.

В синей спортивной сумке с плечевым ремнём были уложены джинсы, смена белья и пошитая матерью зелёная куртка геолога.

В электричке я забросил их на общую багажную полку поверх всех вагонных окон и вышел обратно на перрон. Ира нервничала, что двери захлопнутся и электричка уедет без меня. Я поднялся на одну ступеньку и стоял там, ухватившись за никелированный поручень.

— Дома на подоконнике я что-то оставил – пусть там и будет до моего приезда.

— Что?

— Сама увидишь... Я приеду за вами ровно через месяц.

— Как доедешь, сразу позвони.

Это был последний вагон. На перрон прибежала какая-то старуха, о чём-то спрашивала, но я не слушал и не слышал, а только смотрел на Иру, пока динамики в вагоне не прокричали «Осторожно! Двери закрываются!» и те пневматически ахнули, отрезая меня от неё.

Электричка потянула, прибавила ходу и застучала по рельсам в сторону Киева...

Накануне вечером мы с Ирой выходили за покупками, но универмаг оказался уже закрытым, хорошо хоть киоск рядом с ним ещё работал.

Там сидела дебелая цыганка средних лет, у которой я купил два небольших платочка, новый станок для бритья, помазок, и зеркальце.

По полю каждого платочка бежали волнистые ряды тонких синих линий, типа, море, а в центре – кружочек в тонкой красной рамочке. В кружочке одного из них – кораблик с парусом, а у другого – якорь.

Платочек с парусником я увожу с собой, а тот что с якорем оставлен на подоконнике. Когда я приеду, приложу их – кружок к кружку. Кораблик на якорь. Это будет ритуал возвращения... 

А поздно вечером Гаина Михайловна вдруг начала сомневаться и говорить, что никуда не надо ехать, а купленный в предварительной кассе билет ещё не поздно сдать обратно.

Я ошалел – как обратно?

В разговоре участвовали ещё Тоня и Ира, только тестя не было дома – срочно вызван на хлебокомбинат. Не подымая глаз от клеёнки на столе под телевизором, тёща невнятно долдонила про какое-то сложное положение, из-за которого и Ваня вон не смог пробиться.

Муж Тони, Иван, неделей раньше отправился было в Закарпатье, но через день, так и не доехав, вернулся из Киева—я не понял почему—и теперь безвылазно отсиживался в спальне со своими детьми.

На тот момент я уже просёк, что в мире идёт непрестанная битва – но между кем и кем?

Конечно, всё покрывает камуфляж поверхностного слоя жизни, но сквозь маскировочную дымовую завесу  обыденности я начинал уже подмечать прогалы, нестыковки, тайные сигналы; начал улавливать моменты, когда люди проговариваются о чём-то запредельном для обычной жизни.

Точно – люди?..Ну, я не знаю как ещё назвать.

Проговариваются? О чём?..О том, чего не бывает в жизни к которой мы приучены с младых ногтей...

Ваню отрядили эмиссаром, он не пробился... а вы за кого?.. пожар на хлебокомбинате – часть вселенской битвы...Кто на кого? Кто за кого?.. Необходимо собрать кусочки обмолвок и отбликов рассыпанной головоломки во что-то умопостижимое, чтоб не сбиться с пути, не затеряться среди полунамёков на неприкрыто истинную реальность.

За чёрным окном гостиной грянула гроза. Шум воды перемежался раскатами грома. Сверкали вспышки молний. Столб ослепительного свет ударил в трансформаторную будку во дворе. Всё вокруг поглотила чёрная непроглядность.

Тоня наощупь ушла в свою спальню – успокоить детей и Ваню. Оттуда она вернулась  с горящей свечой. В неверных бликах горящего фитилька я увидел, что говорю с матерями. С теми самыми, которых так вскользь и с опаской упомянул Гёте.

Три матери – старая, но могучая, средняя, и начинающая – Ира. Она мне не союзник, она одна из них. Мне нужно их убедить, иначе ничего не выйдет.

Под бушеванье грозы за стёклами и трепет свечи на столе, я всё же получил «добро» от матерей. В заключение старшая из матерей сказала:

— Если что-то не так... совсем... в крайнем случае... обращайся к главному.

Ночью я видел вещий сон. В помещении из бледно-серых стен я, затаившись, лежал на каталке под холодным флуоресцентным светом струившемся из потолка и стен, а вокруг стояли кто-то в белых халатах. Один, стоявший у меня над головой, проговорил:

— Если убрать жир, то может и получится...

И я прекрасно знал, что этот в белом, который сказал это – это тоже я. Неприметно, чтоб себя не выдать, я бросил взгляд на свой живот лежавшего на каталке, где сквозь прозрачность кожи различалась тонкая прослойка желтоватого жира...

Я вышел в тамбур и взорвал косяк. В небе за пыльным стеклом двери плыла стая морских коньков, подвернув хвосты колечками себе под брюшка. По росту – от большого к маленькому. Тоже любят строй, как те белые слоники.

Электричка спешила дальше, но не могла убежать от них.

В тамбур вышел мужик с рядочком медалей на пиджаке. Ветеран войны. Вот кто знал с кем и за что...Мы завели дружелюбную болтовню ни о чём.

На остановке с перрона шагнул человек со связкой длинных реек. Он разделил нас ими и прошёл в вагон. Ветеран вдруг смолк и испуганно уставился в верхний угол тамбура позади меня.

Я знал, что там нет ничего, но раз он углядел, значит есть и я тоже зашёл в вагон, потому что в окне под полкой с моими вещами приближался Киев.

На вокзале я отнёс вещи в прохладный подземный зал автоматических камер хранения, а затем вернулся на поверхность и из правого угла привокзальной площади пошёл по крутой и длинной лестнице к столовой, которую ещё нам с Ольгой показывал Лёха Кузько.

Когда лестница кончилась, я закурил косяк, но перестал затягиваться, потому что от столовой навстречу мне притопал взвод милиционеров. Так и пришлось идти сквозь строй правоохраны с тлеющим меж пальцев косяком.

После столовой я вернулся на вокзал и начал обход. Стеклянноглазых оказалось меньше, чем в ночь дозора на нежинском вокзале, но попадались иногда и тут же делали вид, что они, типа, просто так сюда попали.

Я поднялся даже на третий этаж, где комната матери и ребёнка, и объяснил дежурной в коридоре, что через месяц буду тут проездом с женой и дочерью-младенцем, надо же ознакомиться с условиями. В общем, ничего тут у вас, коридор вполне чистый. Спасибо.

Возле туалетов на первом этаже молодой милиционер с широким тёмно-сиреневым фингалом под глазом старательно не смотрел на меня, хотя мы оба знали что фингал ему привесили за то, что я прошёл сквозь их строй и что он, потерпевший во вселенской битве, мне этого не простит.

Потом я долго стоял в зале ожидания на втором этаже перед прилавком «Союзпечать», со стопками различных газет, журналов, почтовых конвертов.

Но всё это время я смотрел лишь только на одну открытку. Там было синее-синее небо. Мне пришлось долго ждать, пока за спиною наконец-то раздались шаги едва различимые в гуле громадного зала. Я не сводил глаз с открытки.

Шаги остановились. На ярко синий цвет легла монетка размером с радужку.

Я сделал оборот кругом и, не оглядываясь, ушёл – теперь никакие каузальные гены не сменят цвет твоих глаз на карий.

Только тут ко мне прорвался голос вокзальных репродукторов:

— Поезд Киев-Одесса отправляется от третьей платформы. Просим провожающих покинуть вагоны...


стрелка вверхвверх-скок