автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

Между Новым корпусом и общагой тянулся довольно широкий ров для стока избыточных вод из озера Графского парка в Остёр.

Мы шли втроём — Надька, я и Игорь Рекун — почему-то огибая Новый корпус с обратной стороны, когда я обратил внимание на железную трубу от одного берега рва до другого.

Она провисала на метр выше неподвижной воды заросшей тиной.

- Перейду — спорим? - сказал я.

Надька закричала: «нет, не надо!», а Игорёк сразу сказал:

- Спорим!

Не очень широкая труба, сечением 10 см, над серединой рва стала качаться из стороны в сторону, под Надькины «охи» за спиной, я всё же удержал равновесие, продвинулся ещё метра на два, а остаток пути пробежал.

- А-а!- заорал я и оглянулся, Игорёк помахал мне:

- Ну, теперь давай обратно!

Ага! Держи карман шире! Я — Огольцов, но не настолько же.

Зачем я вообще на неё полез?

Подштопать мужское самолюбие.

За день перед этим наш курс устроил пикник на берегу Остра, почти за городом.

Там Надька вызвала меня соревноваться в плавании; заплыв на сто метров вдоль реки.

Она сразу ушла вперёд, а ещё через двадцать метров мне дошло, что мой кандыбинский полукроль — фигня рядом с её мощным брассом.

Что оставалось делать?

Я вылез на берег и первым добежал к финишу, а по пути нарвал в траве цветы для встречи победительницы.

- Ты чемпионка, Надь!.

Когда мы втроём — Федя, Яков и я — пришли с грузом «довгих» в сень великанских вязов в Графском парке и возлегли в траве для возлияния под шелест зелёной листвы над головой, Яков спросил, правда ли, что я строил из себя канатоходца на трубе.

Я удивился, ведь его там не было, но Федя сказал, что весь англофак уже знает.

Мы выпили и Федя начал изливать свою обиду на проректора Будовского, который испортил его уникальную зачётку — за все четыре года обучения там стояли одни лишь тройки, а гад Будовский взял и четвёрку поставил, хоть Федя и просил его не делать этого.

Воздев указательный палец, Яков поделился философской поговоркой по этому поводу: «плыв, плыв, а перед берегом втопывся».

Мы снова выпили и, вдохновившись ярким тёплым днём, я сказал, что канатоходство — ерунда и мне по силам взобраться даже на вон тот вяз.

Его широкий неохватный ствол раздваивался метрах в восьми над землёй.

Яков вновь назидательно поднял свой философский палец и объявил это невозможным, и он готов поставить две «довгих», если я помашу ему рукой из листвы кроны.

С моей стороны не обошлось без мухлевания — позади вяза росло тонкое дерево, откуда можно перебраться в развилку вяза.

Я поднялся на условленную высоту и благополучно возвратился на родную землю.

Яков начал было витийствовать, что про подставу не уславливались, но Федя, в качестве третейского судьи, сказал ему заткнуться — оговорённая точка достигнута и две бутылки за ним.

Когда мы допили и пошли обратно в общагу, я показал им трубу надо рвом — вот она, канатоходная.

У Яши взыграло ретивое и он сказал, что тут и переходить-то нечего и он запросто это докажет за две «довгих». Только пусть я подержу его штаны.

Чего не сделаешь для старшего товарища по факультету, наставника по преферансу и в затяжного «дурака»?

И он пошёл в белой нарядной рубахе в широкую клетку из «жовто-блакитних» полосок, из-под которой длились его длинные ноги в носках и чёрных туфлях.

Он не знал насколько коварна эта труба над серединой рва.

Вобщем, там оказалось не так уж и глубоко.

Когда он выбрался обратно на берег, к цветовой гамме рубахи, рельефно облепившей его торс, добавилась зелень тины.

Терять ему уже было нечего и он пошёл во второй раз с таким же успехом, как и в первый.

Я начал ржать и Федя, для поддержания чести четвёртого курса, отдал мне свои штаны и тоже пошёл по шаткой железяке.

После приводнения ему хватило ума вылезти на тот, противоположный берег.

Чёрт побери! Как я угорал с их штанами в руках!

Хорошо хоть общага рядом, а там четверокурсник без штанов не такая уж и редкость...

Но смеялся я, похоже, не к добру.

Приехав домой в Конотоп, я узнал, что Ольга пропала.

Вчера ушла на работу и больше её не видели.

Моя мать ходила к её тётке, но и та ничего не знает.

По настоянию матери я всё-таки поужинал перед тем, как отправился к тёте Нине в надежде на более свежие новости; та опечаленно качала головой, нет, ничего.

Тогда я пошёл на кирпичный завод.

Уже давно стемнело и в цеху основного корпуса горел жёлтый свет.

Оказывается, на конотопском кирпичном печь не кольцевая, а с вагонетками, по принципу туда-сюда.

В цеху я увидал только одного мужика и спросил где Ольга.

- А где ей быть? Таскается по городу,- со злостью ответил он.

Тут я узнал его — тот самый с кем она меня знакомила возле Первого магазина.

Узнал ли он меня?

Не знаю.

Я вышел в ночь на территории завода. Таскается...

Но, может, ещё придёт на третью смену? Мне всё равно идти было некуда.

Неподалёку от цеха я взобрался на кладку стены недостроенного здания и уселся там, как тот филин, или сова, что прилетела ко мне в детстве на Объект, посланная неизвестно кем.

Вот так я и сидел там, посреди ночи, думая мысли, которые лучше не начинать думать, а если уж начал, то лучше не додумывать до конца, потому что наступает момент, когда их критическая масса доходит до точки, за которой — хочешь ты того, или не хочешь — надо уже что-то делать, неважно, додуманы они у тебя, или нет.

Вот только что?

В чёрной ночи распахнулся прямоугольник жёлтого света, из двери цеха вышел мужик и захлопнул свет темнотой.

Опять открыл, зашёл и — снова темно. Выходил помочиться.

Мне тут делать нечего. Пойду домой...

Следующий день принёс новость.

Саша Плаксин, он же Эса с улицы Гоголя, видел Ольгу на Сейму возле домиков; он с ней не говорил, но видел там, два дня подряд.

Я не стал ждать дальнейшего развития событий и уехал в Нежин, главное — жива-здорова, а у меня завтра утром экзамен.

Люпус поставил мне четвёрку.

Перед дверью в аудиторию, где он экзаменовал первый курс, я зычным голосом взревел:

Gaudeamus igitur...

Пропажа и заочное возникновение жены совсем не там, где хотелось бы, меня, конечно, примяли, но главное начать, а дальше оно само пойдёт:

Juvenes dum sumus!..

Люпус выскочил из аудитории убедиться, что это я так хорошо усвоил латынь, а после принимал у меня экзамен как полуавтомат на конвейере: открыл зачётку, поставил четвёрку, закрыл зачётку.

Прощай, латынь...


стрелка вверхвверх-скок