автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

После экзамена я вернулся в Конотоп и мать мне рассказала, что утром приходила Ольга.

Та не заметила, что мать в спальне, и сразу бросилась в комнату, расстегнула блузку перед зеркалом в шкафу и стала рассматривать пятна на своей груди.

Клеймо владельца.

Каждому — своё; кому иероглифы на запястье, кому ожерелье из засосов на грудь...

- Накричала я на неё, чтоб убиралась где была. Она собрала одежду и ушла. Что теперь будет?

Я пожал плечами:

- Что теперь может быть?

- Ленку я ей не отдам,- сказала моя мать.

Всё это было очень тягостно...

Ольга пришла на следующее утро, но уже в водолазке.

Сказала, что ночует у тёти Нины, потому что моя мать её выгнала, а потом принялась вешать мне лапшу про отдых на Сейму со Светкой в домике знакомых дяди Коли.

Я попросил её не напрягаться, всё равно мы разводимся.

- А Леночка?

- Останется здесь.

Она начала грозить, что увезёт дочку в Феодосию к своей матери, потому что это я её довёл своими блядками в Нежине, про которые ей всё докладывали, но она молчала, и что, да, ездила она на Сейм назло мне, но там ничего не было, а у нас ещё может всё наладиться.

(...в жизни всегда есть выбор: можно копать землю, а можно и не копать.

Подав на развод, признаёшь себя рогоносцем, принимающим ответные меры в рамках текущих правил общественной морали.

Не подав на развод, всё равно остаёшься рогоносцем, но только, если смотришь на себя глазами общества; либо — но это уже дано не каждому — становишься ахулинамистом, забившим на всё и живущим в своё удовольствие.

Маленький нюанс в том, что истинный ахулинамист не замечает никакой дилеммы — он, так и так, живёт в своё удовольствие.

Мне всегда хорошо было с Ольгой, но на меня навалилась масса вековых устоев морали и кодексов «чести», так что я стоял перед выбором: становиться рогоносцем, или перейти в другую лигу?

Выбор всегда трагедия — выбирая одно, утрачиваешь другое...)

Не люблю выбирать, предоставляю трагедию другим: судьбе, или случаю.

Но в тот момент вместо монетки я использовал Ольгу и сказал ей, что всё будет забыто и мы начнём с чистого листа, если она до конца дня достанет мне дури на один косяк.

Она ушла и вернулась под вечер усталая, сказала, что обошла весь город, но ни у кого не нашлось.

Перст судьбы. Жестокий случай.

Alea jacta est!..

(...если бы Ольга достала косяк, мне, как благородному человеку, оставалось бы только сдержать данное слово.

Нам пришлось бы жить дальше и теперь это письмо тебе писал бы кто-нибудь другой.

А может никакое письмо и не понадобилось бы, а были бы у тебя и папа, и мама. Ведь изменение всего одной, даже мелкой детали приводит к неисчислимым вариантам возможных последствий.

Допустим, летишь на машине времени в Мезозойскую эру, где случайно раздавливаешь одного единственного комарика и по возвращении оказываешься в необратимо изменённом будущем — год тот же, откуда вылетал, но только ты уже не соответствуешь современным стандартам.

Сам виноват — глядел бы лучше на что наступаешь в мезозойском прошлом...

Всего один косяк вернул бы мне семейную идиллию с идеальной женщиной.

Она ведь не торговала собой, не обменивалась на деньги, или другие какие-то выгоды и мне изменяла ради личного удовольствия.

Натуральный обмен утехами; ты — мне, я — тебе.

То, что она обменивалась с кем-то там ещё, не умаляло моего наслажденья ею.

Зачем же я так тупо отказался от того что хотел и получал?

Устои общества не оставляли мне иного выбора, кроме как влиться в толпу тупорылых «бурсаков»...)

Она сделала мне отличный минет на прощанье и попросила прийти назавтра к тёте Нине для чего-то важного.

Так, по воле жестокого случая, я стал рогоносцем.

(...долгое время я всё не мог понять за что так не люблю Лермонтова; теперь знаю — за его ложь.

Лермонтов лгал с первого же шага, со стихотворения на смерть Пушкина:

...с свинцом в груди... поникнув... головой...

Ну, допустим, эта ложь вызвана незнанием анатомии; гусар — не лекарь, ему что пах, куда попала пуля, что грудь, всё едино; полметра туда, полметра сюда.

Но следующей лжи я уж никак не могу простить:

...восстал он против мнений света...

Голубчик, Лермонтуша! Не восставал он, а именно что в точности исполнил предписания света на подобный случай.

Неукоснительно, с рабской верноподданностью исполнил.

А коль скоро Пушкин не смел ослушаться морального устава общества, то нам, простым обывателям, и сам бог Аполлон велел в случае нарушения супружеской верности подавать на развод...

И всё же любимым ищешь оправданья.

А вдруг Пушкин вовсе и не подчинялся диктату обычаев и нравов, но наоборот — с умыслом использовал их в личных целях?

Что если стареющий, истрёпанный поэтическими излишествами, он прицепился к залётному пацану Дантесу и симулировал из себя шекспировского Отелло с единственной целью — красиво уйти?

Однако, развитие этой гипотезы требует трёх докторских: по геронтологии, психологии, филологии; а у меня есть дело поважней — письмо к дочери, поэтому вернёмся-ка обратно, с Варанды в Конотоп...)

На следующий день, на хате у тёти Нины, та повторила уже слышанное мною от Ольги, насчёт нового старта нашей совместной жизни.

Потом она ушла на работу во вторую смену.

Мы с Ольгой выпили по стакану самогона и целый час терзали друг друга в пустой гостиной и на кухне.

Когда мы оделись, Ольга спросила — что же дальше?

Я ответил, что вопрос решён и, увы, не мною.

Заплакав она сказала, что знает что ей теперь делать, и начала глотать какие-то таблетки.

Две я сумел отнять, но их было больше.

Я выскочил из хаты, свернул в улицу Будённого и мимо Парка побежал к Базару, где у перекрёстка висел телефон-автомат, у которого, к счастью, ещё не срезали трубку и можно было вызвать «скорую».

Наверное, их не каждый день вызывают по поводу таблеток, но машина «скорой помощи» обогнала меня на обратном пути...

В хате тёти Нины Ольга вяло, но самостоятельно сидела на табурете посреди кухни и нехотя отвечала на вопросы врача и медсестры в белых халатах.

В руках у неё была большая кружка, а на полу возле ног — таз, куда производилось промывание желудка.

Кризис миновал и я ушёл не вдаваясь в подробности — вряд ли у неё найдётся вторая доза, да и на собственном опыте я знал, что в ходе данной процедуры происходит переоценка ценностей.

Через два дня мне сказали, что Ольгу видели на Вокзале, когда она садилась на московский поезд с каким-то чернявым парнем.

Скорее всего — тот самый, которому она изменяла со мной двумя днями раньше...


стрелка вверхвверх-скок