автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

Она снова не пришла на обед, и я пошёл в их комнату.

Ира была там одна и не хотела со мной разговаривать, я присел рядом на койку, взял её руку.

Мне нравилась эта рука и пальцы — длинные, а чем ближе к концу, тем у́же.

Не нравились лишь белые узкие шрамики на запястьи, которые остаются после пробной игры в самоубийство в переходном возрасте, но я про них никогда не спрашивал.

Вот и теперь спросил только: что не так?

Она со всхлипами рассказала, что утром на плантации старший преподаватель её стыдил и позорил.

Говорил, что недостойно для дочери преподавательницы знаться с таким отъявленным и женатым, как я; что он обязательно позвонит и всё расскажет её матери, как только вернёмся в Нежин.

А что рассказывать-то? Какая преподавательница?

- По немецкому-уууу...- и она расплакалась.

- Да плюнь ты на них на всех, пошли со мной!

- Куда?

Как будто я знал куда, но она согласилась и мы пошли...

Сначала это было поле кукурузы, но не то, которое мы миновали идя с автобусов, а с низкорослыми редкими стеблями.

Потом начался склон и другое, скошенное поле и мы вышли к большой уединённой скирде соломы.

День был тёплый и ясный.

Мы валялись на соломе, разворошённой с одного краю скирды, разговаривали, целовались.

Мне хотелось открыть ей всю свою душу; даже про то, что я нашаван.

И я ужасно хотел её, только солнце мешало.

Но с приближением вечера уединённость исчезла: рядом со скирдой пролегла грунтовка, по которой начали проезжать грузовики, мотоциклисты какие-то, и пялиться на её красный свитер.

Вернулись мы в темноте и на подходе к общежитию нас встретила Аня, сказать, что в комнату нельзя — там засада, и что старший преподаватель орал, что мы не вышли на работу, но нас видели вдвоём, и что нами займётся деканат и ректор.

Потом вокруг нас собрались также Оля, Вера и Ян и начали держать совет: что делать?

Ян крутил головой и говорил уже не совсем по-чешски, что «так не ест харашо».

Оля прикрикнула на него, что молчал бы уж лучше да пошёл в столовую и принёс нам что-нибудь поесть; ему там откроют.

Олю он понимал без перевода и скоро вернулся с газетным свёртком для гонимых «миловици».

Я и не знал, что я такой голодный...

Вскоре составился план кампании студентов против надзирателей-препов.

Ира и я пойдём в Борзну, откуда Вера родом, и переночуем у её родителей.

Утром Ира поедет в Нежин, как будто приболела, а я приеду в Большевик, как будто из Конотопа и ни о чём ни сном, ни духом.

Чех Ян вывел нас на дорогу за селом, благословил, чтобы и дальше «миловат, миловици миловат» — сентиментальный таборит; и мы ушли в ночь...

Ночь выдалась тёмная и ветреная, а дорога вся в колдобинах и длиннее десяти километров, про которые говорила Вера.

Ира очень устала, под конец я даже протащил её верхом на себе, как гоголевский Хома Брут ведьму, от одного придорожного столба до другого.

Ира уже бывала в доме Веры и нашла его даже посреди ночи.

Родители Веры постелили нам на полу в гостиной и обещали разбудить Иру к семичасовому автобусу на Нежин.

На мои объятия Ира сказала, что слишком устала и ей рано вставать.

Она скоро уснула, а я ещё долго лежал и тихо радовался, что мы сделали этого старшего придурка преподавателя.

Нет туза? На-ко, вот — протри глаза!

Утром её уже не было и брат Веры отвёз меня в Большевик на своей «яве».

Студенты и преподаватели как раз вышли из столовой и он, не спеша и триумфально треща мотором, провёз меня вдоль толпы, в которой кое у кого и челюсть отвисла.

Однако, брат Веры разочаровался, когда я ответил, что у меня с Ирой ничего не было на полу их гостиной...

Она долго не приезжала из Нежина и я опять пошёл на поводу своего «имиджа».

Трое мужиков приехали из Борзны проложить водопровод через полдюймовую трубу в траншее по колено.

Проходя мимо, я чуть-чуть помог им от нечего делать, они расчувствовались и достали водку, но без закуси.

Расстелили под вишней старую кухонную клеёнку, ноги в траншею поопускали, чтоб комфортнее сидеть было, и — распили.

А тут старший преп нагрянул — факт налицо: снова я не работаю, а беспробудно пьянствую, ну, погоди, вернёмся в Нежин!

Пока младший из мужиков ходил ещё за водярой, я заглянул на плантацию.

Мои однокурсницы стали выступать, что я своих не замечаю, а знаюсь лишь с девушками филфака.

В ответ я им сказал, что с детства рос славянофилом и аглицкие говядины меня не возбуждают, и вообще филфак for ever!

Потом мужики позвали меня от траншеи, мы допили и повторную бутылку, опять-таки почти без закуси, и я вырубился на той же скатерти-клеёнке, типа, кушать подано...

Впоследствии старший преподаватель в своей обвинительной речи делал упор на то обстоятельство, что возвращающимся с плантации студентам пришлось проходить мимо меня в таком сервированном виде.

И хотя расстояние между дорогой и траншеей составляло не менее четырёх метров, слушать об этом мне всё равно было стыдно.

Но это уж потом...

Через три дня Вера ходила к родителям в Борзну и я пошёл тоже — позвонить в Нежин Ире.

- Привет.

- Привет.

- Как ты?

- Ничего.

- Ты... это... приезжай... я тебе песню написал.

А что ещё взять с меня такого?.

Вообще-то я не песню написал, а переделку — подстановочные слова для популярной тогда песни «It's raining, It's pouring...»


Снова шепчет дождь под окном моим,
Мне напомнил солнечные дни,
Капли шелестом своим
Всё твердят, что счастье дым,
Так трудно не поверить им,
Когда один, один.

Ну, скажи о чём ты плачешь, дождь?
Что ты хочешь от меня и ждёшь?
Ты мне не поможешь
И понять не сможешь,
Что давно прошло всё,
Ветер листья носит,
Ты мне дней минувших не вернёшь...

Замполит бы не одобрил, что опять про дождь, но и оригинал тоже о нём же, а гармония классная.

С Верой мы ходили не по дороге, а известным ей коротким путём — через поля.

Там в одном месте попалось укромное углубление, словно от бывшей землянки; заросшее зелёной травой, и мы там прилегли отдохнуть.

Вера девушка красивая — черноволосая смуглянка с правильными чертами лица, а по характеру бой-девка.

Когда ей надоело, что я всё только про Иру говорю, мы пошли дальше.

На выходе из землянки я заметил в траве фантики от конфет, похоже, это был местный дом свиданий, где я совсем не оправдал свой «имидж».

Уже много позже Ира мне рассказывала, что в один из длинных вечеров в Большевике, ещё до моего появления в их комнате, они устроили шаманские танцы при закрытых дверях.

Вера прицепила на свои спортивные штаны кусок колбасы и две луковицы.

Так и прыгала: Уу! Уу!

(...эти смуглые славянки кому хочешь фору дадут; в чём и кроется разгадка музыки Игоря Стравинского...)


стрелка вверхвверх-скок