автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

В конце месяца я поехал в Нежин на выпускной вечер четвёртого курса, потому что обещал это Надьке.

Вечер проходил в зале торжеств на первом этаже столовой.

Надька была самой красивой, в длинном платье из лёгкого шифона, как у невест на свадьбе, только розовое.

Под конец все пошли на берег Остра позади общаги и устроили костёр из общих тетрадей с конспектами лекций, которые писали четыре года.

Светила полная луна, костёр бесцельно горел языками националистически жёлто-синего пламени.

Бывшие студенты разобщённо стояли глядя в огонь — дальше уже каждый сам по себе — а вокруг по тёмной траве бродил кругами преподаватель теоретической грамматики.

Он был карликом — всем по пояс, но про него говорили, что он очень умный.

Одна из выпускниц, самая некрасивая и, по сплетням, тупая и грубая, согласилась выйти за него замуж, чтобы не ехать по распределению в село.

Сама она тоже была из села, так что знала от чего отказывается, делая такой выбор...

Для нашей прощальной брачной ночи, мы с Надькой поднялись в её комнату, где были даже занавесочки на окнах.

Мы прощались, засыпали и просыпались, и снова прощались; и брассом, и кролем, и на спине, и вольным стилем.

Когда белесый свет утра начал вливаться поверх занавесок в комнату и она потянулась за первым в своей жизни минетом, я устало отстранился.

Пускай её будущему мужу хоть в чём-то достанется быть первым.

Всем нам — рогатикам — нужно по-братски делиться друг с другом...

Мужику делать нечего, так он работу себе находит.

Хата на Декабристов 13 с лихвой обеспечила моего отца заполнением досуга, а он, в свою очередь, и меня запрягал в реконструкцию инфраструктуры.

Выложить кирпичом стены погреба под кухней, поставить новый забор с калиткой, летний душ рядом с сараем, утеплённый туалет в огороде, проложить кирпичные дорожки, чтоб осенью грязь не месить; дел на лето всегда найдётся.

Для заполнения своего культурного досуга я отправлялся к Ляльке.

Он жил аж на Миру, на втором этаже одной из красно-кирпичных пятиэтажек между кинотеатром «Мир» и Универмагом; в той, что рядом с кафе-мороженым «Снежинка».

Отец его в молодые годы блатовал, а под старость стал идейным вдохновителем следующих поколений блатняков.

Возвращаясь с зоны, они с умилением вспоминали, как Лялькин стары́й приходил на заседание их суда в пиджаке поверх одной майки, давал напутственные наставления, чтоб и там держали хвост пистолетом, пререкался с судьёй и принудительно покидал зал.

Его я не застал.

Зато его тёща, Лялькина бабка, всё ещё жила затворницей в спальне с видом на рубероид крыши «Снежинки» вместе с дряхлой, но злой болонкой Бэбой.

Лялька сменил своего пахана насчёт моральной поддержки подзалетевшим хлопцам.

На суды он не ходил, но знал когда кого отправляют в места отбывания срока и приходил на Вокзал попрощаться через решётку прицепного спецвагона, он же «столыпин».

Балкон гостиной Лялькиной квартиры выходил в широкий тихий двор между пятиэтажками, где изредка росли тенистые яблони и стояла заколоченная хата для подрастающих блатарей, а в голубятне над хатой младший брат Ляльки, Раб, он же Рабентус, держал голубей, когда бывал на воле.

Мать, Мария Антоновна, портниха из ателье позади Главпочтамта, когда-то мечтала, чтобы Лялька стал скрипачом и даже купила скрипку, которую он прятал в заколоченной хате, типа, отправляясь на урок.

Так что привить она смогла лишь любовь к хорошей одежде.

Рубашечки, джинсы Ляльки всегда подогнаны были тип-топ.

Хотя музыку он тоже любил, не то что Рабентус, у которого интересы только к голубям, да насчёт пожрать; потому-то Раб в два раза толще стройно шотландистого Ляльки.

На том балконе мы с ним слушали Чеслава Немана, «Слейд», «АС/ДС».

Когда в дверь звонили, Лялька выходил в прихожую и вёл посетителя на кухню — он по мелочам толкал им шмотки.

Если же это оказывался не клиент, а кто-то из кентов Раба, или просто из городских резаков — типа Графа-младшего, или Коня, или так далее — что продёргивали через двор и завернули на звук динамиков (хата пользовалась династическим уважением) побазарить про свои понятия, что всё должно быть по справедливости, то Лялька ставил совсем уж полный хард-рок — «Эроу-Смит», или «Блэк Шабаш».

Эти доморощенные натур-философы понятий справедливости больше одной песни не выдерживали и, вспомнив про какое-то неотложное дело в городе, покидали диван покрытый жёстким ковром.

Лялька вздыхал им вслед и, подкатив глаза, качал головой, что это жлобьё вконец окабанели — но что поделаешь, традиции обязывают — приглаживал кардинальскую бородку и ставил Энгельберта Хампердинка.

Вообще-то, у него имелась тяга к знаниям и он не стыдился и не скрывал этого; так , например, однажды Лялька попросил меня объяснить слово «эксцесс», которое только что услышал от меня же.

Короче, я нужен был ему как оазис среди всех этих поборников справедливости.

Безусловно, основным связующим нас звеном была дурь, а в период предсезонного подсоса — колёса: ноксирон, седуксен, кадеинчик; главное знать что с чем и в каких пропорциях.

В Лунатике на танцах он встречался со своей девушкой Валентиной, у которой были прекрасные испанские глаза, как выразился один резак, в виде комплимента:

- Вот так просто взял бы вырезал и — на стенку.

Один раз я танцевал с её подружкой Верой Яценко, хотя и знал, что Квэк не первый год по ней страдает, а она неделю с ним походит и опять месяцами не признаёт.

После танцев Квэк остановил меня с нею в аллее парка, попросил у неё извинения и разрешения переговорить со мной.

Она пошла дальше в неспешной толпе текущей к выходу из ночного Лунатика, а мы с Квэком отодвинулись к подстриженным кустам, чтоб не мешать движению.

Я различал, что Квэк бухóй, хотя не до отруба, но и не слабо.

Он облокотился на меня лбом и, подпёршись, на всякий, ещё и взглядом в землю, сказал:

- Сергей, я был с Ольгой.

Конечно, эта чистосердечная исповедь меня царапнула, но объяснять ошибочность подобного воззрения — что это не он, а она была с ним, и что она попользовалась не им одним — я не стал.

Во-первых, такие тонкости он и по трезвянке не догонит, не то что под бухаловом, а во-вторых, мне надо догонять Веру Яценко...

Я проводил её в один из двухэтажных домов на проспекте Мира и, когда мы стояли в тёмном дворе, туда же нарисовался Квэк и попёр вперёд с неуместными восклицаниями.

Сделав пару шагов ему навстречу, я нанёс удар в голову, он свалился и заорал:

- Так вот как вы встречаете? Подготовились?!

Наверное, у пьяных и впрямь есть свой ангел-хранитель, но тем превентивным ударом я выбил себе палец на руке и больше бить не мог.

Когда Квэк поднялся, поединок перешёл в борцовское единоборство.

Мы покатались по земле, а после угрозы Вера Яценко, что она позовёт брата, или папу, покинули двор.

Идя в одном и том же направлении, мы постепенно разговорились, затронули детали минувшей схватки и обсудили неоспоримые достоинства Веры.

К вопросу об Ольге мы не возвращались.

На Переезде он сел на «тройку», а я пошёл пешком через Вокзал и вдоль путей на улицу Декабристов, потому что у меня слегка кровоточило плечо, ободранное о шлаковое покрытие дорожки во дворе двухэтажки.

Шлак хорош от осенней слякоти, но на татáми он никак не тянет.

На следующее утро пришлось говорить родителям, что это я упал с велосипеда — традиционная отмазка, которая вызывает понимающую ухмылку спросившего.

(...наверное, ангелы-хранители тоже уходят на пенсию; через много лет Квэк умер традиционной украинско-мужицкой смертью — заснул в сугробе и замёрз в нескольких метрах от своей хаты.

Иногда мне кажется, что единственное место, где он ещё существует — это мои воспоминания о нём...)


стрелка вверхвверх-скок