автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

Несмотря на то, что Света училась на биофаке, в общаге она жила на пятом этаже.

В ходе одного из её визитов с пятого на третий, она была покорена моей сдержанностью.

Я как раз вернулся с провожания Иры и мне сказали, что в 74-й на столе есть куриный суп.

Одно из преимуществ студенческой столовой в том, что после неё ты в любое время суток найдёшь в себе место для куриного супа.

Зайдя в комнату, я включил свет, на койке у окна лежала девушка обёрнутая простынёй, помимо которой на ней явно ничего больше не было.

Зато на столе была кастрюля, а при ней пара ложек, в кастрюле обнаружился суп — порции две, остывший, но куриный.

Я обтёр ложку, сел на свободную койку и начал есть.

Девушка с простынёй выразила неудовольствие, что свет мешает ей уснуть.

С присущей мне галантностью, я щёлкнул выключателем и распахнул дверь, поскольку есть суп в темноте неудобно, и прикончил его в отсветах от коридорного светильника; вкусный был суп, мне понравился, хотя и остывший.

И я ушёл.

Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей...

Поэтому зализывать раны после мученических мук с Ирой я подымался на пятый этаж, Света была просто создана для этого.

Небольшого роста, в мальчишеской стрижке, с грудями от «Playboy».

Она была хороша по всякому, но фирменное её достоинство — это минет.

А ещё она буквально теряла голову от прикосновения к её соскам.

Счастливый дар природы — и ей хорошо и тебе тоже...

Помимо чисто физиологических проблем — наследие советской школы — у меня с Ирой порою возникали непримиримые идеологические разногласия.

В институте объявлен был общий субботник, на котором наш курс сгребал опавшие листья в Графском парке, собирая их в большущие кучи, а мы с Игорем Рекуном их поджигали.

После перевода «Челюстей» я знал, что сжигание листьев на открытом воздухе это экологическое преступление против земной атмосферы; там есть эпизод на эту тему, но разве тут что-то докажешь?

- Сергей, не ломайся! Все так делают. Мы не в Америке.

С волками жить — по волчьи выть, и, когда Графский парк утонул в белом дыме, наш курс разошёлся с чувством выполненного долга.

Минуя Старый корпус я увидел девушку в спортивке, которая сразу же чем-то меня привлекла.

Даже не знаю чем, ну, широкая белая косынка на шее, в крупный чёрный горошек, это понятно, но ведь не только же этим; и не кедами.

Подхожу ближе — ё-моё! — так это же Ира!

И я до того расчувствовался, что сразу рассказал, как только что в неё заново влюбился.

- Ты не знал, что это я и — влюбился?

- Да! Представляешь?

- Как ты мог!

- Так в тебя же...

- Ты не знал, что это я!

- Да пойми ты, раз это оказалась ты, значит у меня вообще нет шансов полюбить другую, а только одну тебя.

- Раз ты только что не меня полюбил, то сможешь и ещё!

- Как не тебя? А кого же ещё? Разве не ясно, что других как ты нет?

- Ты ничего не понимаешь!

- Хорошо. Так мне уже влюбиться в тебя нельзя?

- Нет!

- Никогда?

- Нет!

Замкнутый круг. Люби меня, но не влюбляйся.

А она хороша в спортивке, и так классно движется...

(...при всех потугах выпятить себя как некую помесь записного Казановы с утончённым аристократом духа, я, в сущности, являюсь классическим примером лоха.

Почему? Слишком простодушен и падок на новизну...)

Стоило мне услыхать от Илюши Липеса незнакомое слово «волы́», и я увязался за ним как цуцик.

- Ну, что? Пойдём к волам?

«Волы» эти мне представлялись чем-то, типа, бесплатных гетер без всяких комплексов, а оказались те же девушки, каких и в общаге вáлом, а у одной из волиц день рождения.

И вот теперь эта полутёмная большая комната в доме древней застройки и мы в ней общим кругом, типа, веселимся, типа, танцуем быстрый.

Оно мне надо?

Потом лягу с какой-нибудь на одну из двух кроватей в соседней комнате и она будет меня потчевать открытым верхом, закрытым низом и приговаривать:

- Не мучай ни меня, ни себя.

От этой тоски воловьей вышел я в коридор и позвонил Ире, ещё раз объясниться, что я её люблю.

Лох-сентименталист.

А Ира моментально:

- Это что там за музыка? Ты где?

Обычно я ей из будки в вестибюле общаги звоню, которая почти звуконепроницаема — застеклённый отсек тамбура.

И мы с ней по полчаса разговариваем, совершенно ни о чём; просто люблю слушать её голос.

Она там слово скажет, а я тут умлеваю, пока её родителям телефон не понадобится, или не начнут из вестибюля в отсек тарабанить: сколько можно?

- Да, так, в одном месте, потом скажу, не телефонный разговор. Я люблю тебя. Пока.

(...в те времена всем было известно, что телефоны прослушиваются, так что фраза «не телефонный разговор» исключала дальнейшие расспросы...)

Ну, а потом пришлось гнать парашу, будто в Нежин заехал знакомый наркодилер, попросил проводить его на блат-хату, так что музыка звучала, чтоб проявить уважение к высокому гостю, а я сразу же и ушёл.

Такое наплёл, что и на уши не налезет, нужно очень уж захотеть, чтоб такому поверить.

Хотя, может, и поверила после тех икон.

Ах, да, иконы...

Мне сказали, что меня Вирич к себе зовёт, я и пошёл.

Он на зимних каникулах отдыхал в Карпатах и вместе с лыжами одну ногу поломал, вот и не мог сам прийти — загипсованный.

Вдвоём с женой-студенткой, он в городе на квартире жил.

Когда она на кухню вышла, Вирич и завёл свой монолог про длинную грязную руку сионизма, что тянется к нашим культурным достояниям и духовному наследию.

Это всё к тому, что у Илюши Липеса в общаге под кроватью в портфеле спрятаны три, не то четыре православные иконы: где-то на селе церковь бомбанули, а он теперь хочет их толкнуть, как редкий антиквариат, разве мыслимо позволить это?

Если б не гипс, Вирич не допустил бы, чтоб наши святыни...

Короче, не мог бы я бомбануть их обратно и восстановить историческую справедливость?

(...насчёт антагонизма религиозных конфессий, это он зря старался.

В Зевса, или там Посейдона, я б ещё мог поверить, а все теперешние боги у меня особых симпатий не вызывают; но, что характерно, в атеизм я тоже не верю.

А вот с просьбой бомбануть, это он по адресу. Нет проблем. Мне ведь что скажут, я и делаю...)

Дождался когда все утром на занятия уйдут. Ногой в запертую дверь саданул — замок сразу выскочил.

Всё точно: под койкой портфель, в портфеле иконы.

Вот у них нюх у этих сербов, даже и в третьем поколении.

Портфель я не тронул, а иконы вынес в отсек умывальника, примерно такие, как у бабы Кати висела, только доски побольше.

А в умывальнике меня уже чёрный дипломат дожидался, куда я их и сложил аккуратной стопочкой, и в этот момент на себе прочувствовал справедливость поговорки «курей воровал».

- Чё это у тебя руки трясутся? Курей воровал, што ли?

Пальцы буквально ходуном ходили в неудержимом треморе.

Но не такая дрожь, как после того перевертухеса в УАЗе; та мелкая была, напряжённая, а эта крупно так бьёт зараза.

Вот до чего святотатство-то доводит...

За отпечатки я не переживал, Илюша ж не пойдёт в уголовный розыск:

- Снимите, пожалуйста, отпечатки с моего портфеля, где я держал иконы из ограбленного храма.

Однако, и сразу к Виричу тащить добычу было неправильно, вот я и попросил Иру пару дней подержать дипломат у себя дома, только не заглядывать; она как раз болела.

Потом, как, примерный студент, я ещё и на занятия сходил; а после столовой подымаюсь на третий этаж — там шум стоит: в комнате Липеса дверь сломали!

Я подошёл посмотрел — действительно дверь выбита.

Это ж надо! А что пропало-то?

Молчит Илюша, только цыкает от расстройства...


стрелка вверхвверх-скок