автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

На третьей встрече, он сказал, что замполит войсковой части, где я прослужил два года срочной службы, очень плохого обо мне мнения, информирует, что и такой я, и сякой, и, снова-таки, этакий.

(...похоже, в КГБ всё поставлено с ног на голову — сперва он меня вербует в разведчики, а потом начинает собирать справки: а стоит ли оно того?

Хотя, возможно, тут есть доля и моей вины — слишком уж красивую характеристику составил я себе при поступлении в вуз.

А ведь недаром говорил великий и мудрый крановщик Гавкалов из СМП-615 (о котором попозже), что «слишком хорошо — это совсем не хорошо»...)

На мой вопрос не упоминает ли замполит ещё и о моём участии в ограблении банка, капитан хмыкнул, но всё же пожелал узнать за что именно так сильно невзлюбил меня товарищ замполит.

Я не стал искать оправданий, или как-то юлить и выкручиваться, а просто и прямо поставил себя на место киномеханика войсковой части 41769, которому замполит доверял развозить подарочки своим малолетним пассиям.

И, по отредактированной мною версии, это именно я случайно переспал с одной из девушек, а та возьми да проболтайся замполиту, который, натурально, воспринял новость крайне отрицательно и до сих пор рад случаю намалевать мой образ всеми оттенками чёрного, ведь этой дуре платил он, а не я.

После этого разговора ореол моей мечты о работе разведчиком в Соединённых Штатах крепко потускнел, я заподозрил, что просто-напросто стал стукачом, превратился в «ухо гестапо в кармане обывателя».

Будущее подтвердило эти мрачные предчувствия: ни о какой разведывательной школе уже и речи не было — она служила лишь вербовочной наживкой, зато два раза в месяц, являясь в комнату на первом этаже привокзальной милиции я докладывал, что никаких разговоров о политике среди студентов не слыхал.

С одной стороны, неудобно — не оправдываю возложенных на меня капитаном надежд, но что я ему расскажу?

Что Игорёша Рекун, мой однокурсник, поступивший в институт прямо со школьной скамьи, влюбился в Ольгу Жидову, четверокурсницу из Чернигова?

Все вечера он пропадает в её комнате, а Ольгины сожительницы эксплуатируют чувства юного влюблённого и посылают его с чайником набрать воды из крана в умывальнике.

Однажды в коридоре его остановил мой сокомнатник-четверокурсник Марк Новоселицкий.

- Ты что — у них за водоноса?- спросил он с усмешечкой.

- Ну, и что? - не сробел вчерашний школьник, вскинув острый носик со стёклами очков чайного цвета и жуя, с независимым видом, жевательную резинку.

- В Ольгу Жидову влюбился?

- Ну, и что?

- Может, и жениться на ней хочешь?

- Ну, и что?

- Как ты можешь жениться, если я её трахал?

- Ну, и что?

Игорёк выдержал и этот удар, только чайник-предатель перекосился в ослабевшей вдруг руке и тонкая, как спица, струйка побежала на серый бетонный пол.

Аж жалко парня...

Сожитель мой не врал, конечно, и свой поступок объяснял желанием уберечь Игоря от роковой ошибки, но всё равно — сволочь он, этот Новоселицкий, хоть и еврей.

Короче, нéчем мне выслужиться перед кагебистом и нéчем подсушить подмоченную замполитом репутацию.

(...а ведь если бы закрыли глаза на неё, и на факт крещения дочери в подпольной церкви, и на оскорбление работника КГБ на Комсомольской горке в городе Ставрополе, то я, глядишь, и без разведшколы в президенты б вышел.

Мама всегда говорила, что я очень способный...

По сути дела, я собственными руками отравил свои студенческие годы.

Две ежемесячные встречи с безымянным капитаном выматывали меня как неизбывная зубная боль.

Я глушил и гнал от себя мысли об этом, но они возвращались, как возвращаются к больному смертельной болезнью мысли о подступающем конце.

В моменты самых ломоносовских разгулов вдруг вспоминалось, что через три дня мне опять на встречу; и что хотя «сексот» всего лишь сокращение от «секретный сотрудник», но звучит парашнее, чем «чмо».

А деваться некуда — у них моё заявление и доносы с подписью «Павел».

Даже если залечу на зону, то и там враз «кум» подкатит, чтоб я стучал и дальше, иначе архивы КГБ дотекут до «пахана».

Жить мне стало тесно, как Синдбаду-Мореходу, когда в каком-то из путешествий на шею ему примостился подлый старик и душил ногами при непослушании.

Но почему чекист вдруг оказался безымянным?

Он называл мне своё имя-отчество, вот только убей — не вспомню.

Не то, чтобы боюсь — нет, а просто провал в памяти.

Как ни напрягаюсь, не могу вспомнить.

А впрочем, не слишком-то и хочется...)

Ресторанов в Нежине тогда насчитывалось два — «Полiсся» на базарной площади, и «Чайка» в одноимённой гостинице возле горкома-райкома и Ленина на главной.

Третий находился в первом этаже вокзала, но днём он работал как столовая, поэтому я его не считаю.

Эпически провинциальная глушь — до щемоты, до умиления.

С памятником земляку, чьё парусное судно на заре XIX века стало первым предупреждением пингвинам о приближении цивилизации к обледенелой Антарктиде, с высоким собором запертым на ремонт с конца 50-х, с первенцем советской бронетанковой техники образца 1929 года у входа в парк Шевченко, без всякого постамента: заливай солярку и — вперёд!

Даже площадь перед базаром, в сущности, всего лишь улица, но просто очень широкая, вверх от моста к универмагу.

В ресторан мы ходили очень редко и то не все — Яша и Фёдор отказывались.

Их замещала Светочка, невеста Марика.

Длинные белые скатерти на столах и широкая зелёная дорожка от входа и до ширмы в углу, скрывавшей вход на кухню, показывали, что тут вам ресторан, а не забегаловка.

И надо по-ресторанному очень долго ждать, пока официантка принесёт заказанный гуляш с картошкой.

Саша Остролуцкий всякий раз принимался тереть салфеткой ложку-вилку-нож из разложенного перед ним прибора на столе.

Типа, он такой чистоплотный, хорошо хоть мизинчик не отставляет, чистоплюй детдомовский.

Светочка как обычно шпыняла Марка: «что такое, Марик? Я не поняла!», но уже вполголоса.

Наконец-то из-за ширмы показывается официантка с подносом в руках. Нет. Понесла к другому столику.

Но вот уже и к нам...

Она переставляет тарелки с подноса на скатерть.

Саша деловито разливает водочку из круглого, как колба в химических опытах, графинчика.

Вздрогнем!

И после второй стопки ты уже участник остроумной застольной беседы, твои ухватистые пальцы так ловко покручивают вилкой.

Музыка из динамиков за ширмой звучит уже не слишком резко.

Ты ненавязчиво обводишь взглядом зал.

Какую тут можно пригласить для медленного танца на зелёной дорожке?

Марк всех их знает: с какого факультета вон те, скажем, девушки и даже курс какой.

А если просто местные, то Светик изложит всю их подноготную.

Золотая молодёжь. Прожигатели жизни.

В конце Марик платит за всех из мягкого коричневого кошелька: в общежитии возместим свои доли...

Вобщем, Марик парень неплохой, вот только очень любит поучать.

При возвращении из душа на первом этаже, он непременно заглянет в вестибюль, поблагодарить вахтёршу тётю Дину за горячую водичку.

И тут же начинает мне толкать, что хоть она к водичке ни при чём, но это неважно, зато теперь готова делать одолжения.

Это как если кому-нибудь что-то пообещать, никто же не знает когда ты выполнишь обещанное и выполнишь ли вообще, но человек уже зависит от тебя и, в ходе ожидания, он — за тебя.

(...мне кажется, что он просто повторял то, что ему с детства втолковывал его отец.

Еврейская мудрость — от поколения к поколению.

Вот у кого чекисты научились сулить разведшколу...)

За обучение уму-разуму я расплатился книгой «Замок Отранто» в толстом коричневом переплёте, которую по его просьбе украл в библиотеке Клуба КПВРЗ.

Это несложно — засунул книгу под ремень брюк под кожухом и вышел из-за полок с какой-нибудь другой для записи в формуляр...


стрелка вверхвверх-скок