автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

Жомнир предупредил, что он, как руководитель практики, не может поставить мне больше тройки за хроническое ненаписание планов-конспектов к урокам.

А я не мог себя заставить даже списать эти планы у Игорька: у меня физически не получается рассаживать кукол вдоль крышки пианино.

Я сказал, что пусть он не переживает и ставит что хочет.

Мне это действительно было абсолютно... без разницы.

Когда рядом с факультетским расписанием на третьем этаже Старого корпуса вывесили результаты практики четвёртого курса, моя тройка оказалась единственной.

Жомнир всполошился, стал доказывать деканше, что это неправильно и он не знал что я всего один такой.

Она неприступно ответила, что думать надо до заседания кафедры.

Деканша косила под Алису Фрейндлих из «Служебного романа», просто ей Мягков не подвернулся, вот и зациклилась на неприступном официозе, поскольку была в разводе из-за половой несовместимости, а девушки англофака не выдают непроверенную инфу...

Ладно, хватит о посторонних.

Местом твоего зачатия послужил четвёртый этаж общаги, причём место это приготовила сама Ира, поскольку в той комнате проживали девушки, а я на физмате знал только ту пару санитарок-поварих из стройотряда, но они жили в городе.

Перед этим я в очередной раз влюбился в Иру, но сперва прекратил полигамию.

А как же? Ведь только Ире я обязан спасительным уколом от триппера.

Так что на четвёртый курс я приехал осознавшим и перекованным, о чём сухо оповестил Свету при её поползновениях к прежней фамильярности.

Мы стали просто шапочным знакомством.

И Марии я вернул книжку Бабеля, хотя зачем-то выбрал для этого поздний час.

Она открыла дверь на лестничную площадку в незастёгнутом халате поверх ночной сорочки.

Если предположить возможность сдвигов времени, то в тот момент в её постели вполне мог лежать я и думать: когда уже этому придурку дойдёт, что он не вовремя?

Я не стал развивать эту теорию дальше, а просто сдал книгу, поблагодарил и ушёл...

И с тех пор моя любовь принадлежала только Ире. Безраздельно.

Тем более, что я опять в неё влюбился.

Встретив её в филфаковском крыле на третьем этаже Старого корпуса, я уговорил Иру не ходить на пару и после звонка мы украдкой прошли по широкому пустому коридору к боковой лестничной клетке.

Там мы свернули не вниз, а вверх, хотя четвёртого этажа в Старом корпусе нет и подъём преграждает перегородка с запертой дверью на чердак.

Поднявшись до середины ступеней, мы остановились и целовались.

(...её классическая грудь под вязаным зелёным свитером оттенка речных водорослей — под стать её русалочьей причёске; шёлковая юбка на крепких бёдрах — абстрактно тонкие белые гроздья на чёрном фоне — от портнихи Марии Антоновны, матери Ляльки; высокие австрийские сапоги на танкетке; её глаза, улыбка; стройный белый лотарингский крест переплёта в высоком окне у неё за спиной, которое смотрит в лазурную синь неба, яркую, как на полотнах эпохи Возрождения; всплеск крыльев белых голубей за крестом — всё сложилось в картину, которую я буду видеть и вспоминать всю жизнь...)

Но мне мало одних только воспоминаний, я хотел оставить её себе, или самому остаться с ней, среди этой до отчаянье невыразимой красоты.

Поцелуи не помогли остановить мгновенье.

И тут уже не остаётся выбора, кроме как вновь влюбиться...

Тем же вечером на лестнице в общаге Ира дала мне ключ от комнаты физматовок, чтоб я открыл и зашёл, а она придёт минуту погодя, в целях конспирации.

Мы не включили свет.

Это была койка у окна с видом на невидимый за темнотою берег Остра.

С Ирой предохранение лежало на мне, то есть, это я следил за тем, чтоб вовремя убраться во избежание абортов под наркозом или без.

Но в тот вечер...

...ещё немного!.. я ведь контролирую!.. рано ещё!.. ещё чуть-чуть!.. одну капелюшечку!.. у-у!.. опаньки!.. поздно... поезд ушёл...

Ты была в том поезде среди толпы точно таких же попутчиков, но оказалась чуть-чуть пошустрее.

Ну, а дальше — плавный переход к отработанной уже однажды технологии: как благородный человек — я обязан жениться...

Когда Ира ещё училась в школе, то на мосту через Остёр нашла колечко: обычное жёлтое колечко, какими торгуют киоски среди прочей бижутерии.

Ира принесла его домой и её мама, Гаина Михайловна, огорчилась и опечалилась, но ничего не сказала дочери...

Был ли брак Иры с разведённым мною мезальянсом?

Несомненно и неоспоримо.

Достаточно сопоставить родительские пары:

комплектовщица Рембазы — преподавательница немецкого языка Нежинского ордена Трудового Красного знамени государственного педагогического института имени Николая Васильевича Гоголя;

слесарь Рембазы — заместитель директора Нежинского хлебокомбината.

Однако, фактор наличия тебя, пусть даже ещё нерождённой, смягчал кастовые предрассудки, которые, кстати, давно уж были упразднены советским строем.

И всё-таки, даже в эпоху развитого социализма всё восставало и противилось нашему браку.

Начать с того, что в нашу с Ирой предсвадебную поездку в Киев мне пришлось ехать с колом в анусе.

Киев понадобился, чтобы в салонах для новобрачных отоварить талоны из ЗАГСа.

Мне, со штампом о разводе в паспорте, никаких скидок на обручальное кольцо не полагалось, но моя сестра Наташа пообещала одолжить мне узкое золотое колечко, которое зачем-то носила на большом пальце руки.

Что касается кола, то снаружи он не торчал, но причинял невыносимую острую боль внутри, превращая мою походку в шаркающее волочение ног полупаралитического старца или же молодого запорожца, снятого с упомянутого орудия казни по чуть запоздалой амнистии.

Добейте меня, паны-братья!.

Бедная Ира! О таком ли спутнике в салон для новобрачных мечтает любая девушка в своих заветных грёзах?

Отнюдь и ещё раз отнюдь!

Мне же вынесенные в той поездке мýки служат наглядным напоминанием истины от Гераклита: в одну и ту же речку не ходи — надерут задницу.

Увы, премудрости былого нас ничему не учат, пока не сядем на ежа собственной голой …, как выразились запорожцы в известном письме к турецкому султану.

Тем не менее в Киеве невеста была укомплектована, а мне куплены коричневые туфли голландской фирмы «Topman».

Они оказались на размер больше, но условия эпохи дефицита приучают не выпускать синицу из рук и через месяц я подарил их тестю — пришлись как раз впору.

Вот для кого я волочил тот кол...

Вскоре мне полегчало и мы приступили к поискам костюма жениху.

Мы прочесали универмаги крупных станций между Нежином и Киевом — Носовка, Кобыжчи, Бобровица — безрезультатно.

Отыскался он лишь в Чернигове — вдали от электрофицированных магистралей — и сидел вполне прилично.

За неделю до свадьбы я оставил общагу и перешёл жить в трёхкомнатную квартиру родителей Иры.

Старший из их четверых детей, Игорь, служил майором непонятных войск в Киеве; следующая за ним, Виктория, жила в Чернигове и работала в тамошнем музее.

Затем шла Тоня, которая, по распределению после НГПИ, обучала русскому языку и литературе детишек в закарпатской деревушке, покуда местный хлопец Иван с бандеровскими замашками не добился от неё взаимности.

Не в силах преодолеть языковый барьер, он постучал в дверь юной учительницы и немо наставил на неё двустволку.

В смысле, будь моей, или ничьей не будешь.

Братья Ивана успели его обезоружить, но глубина чувств влюблённого тронула Тоню и это дало ей шанс выжить среди красот природы Закарпатья.

Она вышла за него замуж, родила двух детей, вернулась в Нежин и со всей своей дружной молодой семьёй жила в одной из двух узких спален трёхкомнатной квартиры родителей.

Родителям оставался раскладной диван в проходной гостиной, напротив широкого окна с тюлевой занавеской, отделявшей подоконник и пару цветочных горшков на нём от вплотную придвинутого стола с телевизором.

За ней же (занавеской) скрывались спинки стульев затиснутых между столом и подоконником, чтоб попусту не занимали места покуда не понадобятся.

Стулья были в комплекте со столом, который, если убрать с него утюг, беспорядочную стопку центральных газет, телевизор и клеёнку, мог раздвигаться для праздничного застолья.

По будням пара не поместившихся под столом стульев стояли по углам гостиной, покрытые домашними одеждами, всё теми же газетами и всякой всячиной, что кладётся на пару минут и забывается там на пару месяцев.

Ещё в гостиной был шкаф с зеркалом в дверце и лакированный сервант с посудой, на которым стояла «Неизвестная» Крамского, приопёршись рамкой на обои, и свысока взирала из-под страусиного пера на весь этот бедлам и на переполох в «Сватовстве майора», висящем на противоположной стене.


стрелка вверхвверх-скок