автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





(...и уж на этом, пожалуй, точно хватит.

Пора выкатывать картошки из золы пока и они стала головешками. В углях, конечно, не без килокалорий, однако, вкус, мягко говоря, сомнительный...

Да и порядком уж стемнело, а я не хочу переедать на ночь глядя. Как там в предписаниях арабских диетологов: «ужин – отдай врагу»?

Уважаю мудрость, да только вот с врагами туговато – откуда их взять-то, ежели меня форматировали для жизни в обществе, где «человек человеку – друг, товарищ и брат»?

Чёрт побери! А ведь тянет иногда поделиться лапшой когда-то тебе нá уши навешанной, как и в тот раз, что я начал было заливать твоей старшей сестре, Леночке, будто люди от природы добры поголовно, но пока что не все из них это осознали.

И надо же им было именно в тот вечер показать по первому каналу шедевр Шекспира, Ричард, блин, Третий, образец чарующей магии искусства – в натуре! Леночка и глаз не сводила, как эти натуральные добряки друг друга топчут, душат, в клочья рвут, а на следующее утро ещё и повтор пересмотрела. А куда мне против Шекспира рыпаться? Классика, она, всё ж таки, сила.

С тех самых пор, с проповедями я уже не высовываюсь, а с телевизором установил вооружённый нейтралитет...

Это всё к тому, что если б даже и завёлся у меня, допустим, враг, то я б ему последнюю рубаху отдал, но только не ужин—а вот фиг тебе, вражина!—ни, уж тем более, картошку на костре печёную.

Ведь это ж невозможно передать до чего она шедевр кулинарии, а как разломишь её обуглившуюся корочку да сыпнёшь соли чуток на парок из сердцевины её исходящий – тут уж никакие кулебяки с бефами струганными и омарами под шерифами не идут ни в какое сравнение.

Нет, пущай энти все финтифлюшки остаются заумным гурманам, а мы люди тёмные, деревенщина – нам абы грóши да харчи хорóши.

И будь я малость помоложе, а не негром преклонных годов, придавленным бытовухой в ходе борьбы за существование, то—ей-же-ей!—оду б ей сложил – картошке на костре печёной...

Недаром в самом пронзительном эпизоде из всей херни настряпанной Юлианом Семёновым, его Штирлиц, закатав рукава парадной фашистской формы, печёт картошку в камине своей берлинской квартиры, на День Советской армии и флота.

Однако, с полным уважением к кулинарному патриотизму его персонажа, фигня всё это. Чтобы прочувствовать вкус печёной картошки нужно сидеть на земле, под открытым небом, с таким вот вечером вокруг...)

В Конотопе баба Катя по очереди перецеловала всех нас стоявших посреди кухни и расплакалась. Мама начала её утешать, но тут заметила две детские головки, что потихоньку выглядывали из-за створок двери в комнату. 

— Людкины?– спросила мама.

— Да, это у нас Ирочка и Валерик. Вон какие большие. Ей уже три исполнилось, и Валерику скоро два будет.

Потом приехал с работы их отец, дядя Толик, и я впервые не в кино, а в жизни, увидел мужчину с лысиной от лба до затылка, но постарался не слишком пялиться, а где-то через час мы с ним вдвоём вышли встречать тётю Люду. Её магазин работал до семи, и после работы она всегда возвращалась с сумками.

Шагая рядом с дядей Толиком, я изучал путь до Путепрóвода, который также называют Переéздом. Мне смутно вспоминалось долгое ожидание, прежде чем подымется шлагбаум и множество людей, вперемешку с парой телег и каким-нибудь грузовиком, хлынут с обеих сторон на переезд – сложенную из чёрных шпал мостовую поперек железнодорожных путей. В тот раз мы ехали из Конотопа на Объект...

За моё отсутствие под путями провели высокий бетонированный тоннель, отсюда официальное – Путепрóвод, он же, по старинке, Переéзд.

За Переéздом ходили длинные трамваи от Вокзала в Город и обратно, на каком-то идущем из Города и должна была подъехать тётя Люда с работы. Дядя Толик подговорил меня, чтобы, когда она сойдёт с трамвая и направится под редкими фонарями спуска в Путепровод, ухватить одну из её сумок и хриплым голосом сказать:

— Не слишком тяжёлая?

Но она меня узнала, хоть дядя Толик заранее надвинул мне козырёк кепки на глаза. Уже все вместе мы пошли на Нежинскую и дядя Толик нёс сумки с продуктами, которые тётя Люда брала в счёт получки из магазина, в котором работала.

Поднявшись из Путепровода, мы пересекли Базар по проходу меж пустых, в такую тёмную часть суток, прилавков с высокими, как у беседок, крышами; и прошли ещё, примерно, столько же до начала Нежинской. В глубине всей её длины горели два или три далёких фонаря, но и этого хватало, чтоб отличать её от прочих, неосвещённых улиц...

В Конотоп мы приехали к последней четверти учебного года и стали учениками школы номер тринадцать, которая стояла на мощёной неровным булыжником улице Богдана Хмельницкого, как раз напротив Нежинской.

Пожилые люди вместо номера называли школу «Черевкиной». При царском режиме богатей из села Подлипное, по фамилии Черевко, построил тут двухэтажный трактир, но тогдашние власти не позволили открыть заведение за слишком близкую расположенность к заводу, из опасения, что весь рабочий класс сопьётся, и Черевко отдал дом, чтоб в нём была школа из четырёх классных комнат.

В советское время вслед за двухэтажным выстроили ещё и длинное одноэтажное здание барачного типа, тоже из кирпича; вдоль тихой улочки, что спускается к Болоту, оно же Роща, за которыми и стоит село Подлипное.

В первое утро по дороге в школу меня удивили непонятные холщовые мешочки на верёвочках в руках большинства учеников, помимо их папок и портфелей. Оказывается, они несли на уроки свои чернильницы и это как бы переносило тебя из эпохи орбитальных станций во времена Льва Толстого. Однако, на следующее утро эти мешочки воспринимались уже как должное, хотя школьники на Объекте давно уже писали авторучками с внутренними ампулами, куда чернила втягиваются через перо и одной заправки хватает недели на две, если не слишком много пишешь.

Оглушительный трезвон мощного электрозвонка наполнял длинный коридор одноэтажного здания, выплёскивался во двор и затоплял ближайшие три улицы. Если этот набат был сигналом конца урока, все ученики выходили в широкий двор с раскидистым старинным деревом осенявшим приземистое зданьице, где помещались пионерская комната с библиотекой, учебная мастерская и, как я узнал впоследствии, склад лыж для уроков физкультуры.

Напротив спортзала, пристроенного под прямым углом к дальнему концу длинного здания школы, стоял побелённый кирпичный домик туалетов с двумя входами: «М» и «Ж».

В продолжении всей перемены плотная толпа учеников тусовалась на и вокруг высокого крыльца перед входной дверью. Ребята постарше ловко насестились на боковых перилах крылечной площадки пока на них не рявкнет случайно проходящий педагог. Они на секунду соскакивали вниз, чтобы вспорхнуть обратно как только учительская спина скроется за дверью.

Оживлённый поток разновозрастных школьников не иссякал в направлении туалетов и обратно, но пацаны, и только пацаны, не доходя до домика сворачивали за угол спортзала.

Там, в узком проходе между спортзальной стеной и забором соседского огорода, жизнь била ключом, там шла бойкая игра на звонкую монету, там находился школьный Лас-Вегас.

В игре под названием биток, игроки ставят на кон любую сумму копеек; с десюлика, пятнашки, двацулика и полтинника мигом выдаётся сдача. Копейки ставятся на кон в прямом смысле – стопочкой на земле, одна на другую, «решками» кверху.

Теперь в игру вступает биток – у каждого игрока какая-нибудь своя излюбленная железяка: болт, огрызок крепильного костыля, шар от очень крупного подшипника; ограничений нет – лупи чем хочешь, хоть даже и камешком.

Куда бить?

Да по стопке копеек, конечно, сколько перевернётся «орлами» кверху – твои, укармань их по-быстрому и бей по оставшимся от стопки «решкам».

Не перевернулись – бьёт следующий, а начинал, конечно, тот чья ставка выше остальных.

Иногда от угла спортзала раздавался крик: «Шуба!» – сигнал о приближении кого-то из учителей, деньги тут же исчезали с земли по карманам, дымящиеся сигареты прятались в ковшики ладоней, но тревога всегда оказывалась ложной – учителя сворачивали в туалет, где имелся отсек с дощатой дверью, для директора и преподавателей, а игра продолжалась...

За три кона я спустил пятнадцать копеек, которые мама дала мне на пирожок с капустой в школьном буфете, потому что у этих биточных виртуозов рука набита будь-будь, а мне приходилось бить «позыченым» битком, то есть взятым у кого-то из них напрокат, но, может, оно и к лучшему – не успел пристраститься...

Классная руководительница, Альбина Георгиевна, посадила меня рядом с худенькой рыжей девочкой, Зоей Емец, и хотя я не пользовался её чернильницей, неоднократный второгодник Саша Дрыга с последней парты в среднем ряду остался очень  недоволен моим там размещением, о чём и предупредил после уроков, всматриваясь в меня сквозь свой засаленный чуб.

А по дороге из школы я познакомился и подружился со своим одноклассником Витей, с немного жутковатой, но вполне нормальной украинской фамилией – Череп, потому что мы вместе шли вдоль по Нежинской, только ему идти было чуть дальше – до Нежинского Магазина, что на полпути от любого конца улицы.

На следующий день я попросил Альбину Георгиевну пересадить меня на последнюю парту в левом ряду, к Вите Черепу, потому что мы соседи по улице и сможем помогать друг другу с домашними заданиями. Класрук уважила столь вескую причину и я покинул парту Зои. А на предпоследней сидел одинокий Вадик Кубарев и так началась наш тройственный союз.

Но в школе, естественно, одни только учителя зовут ребят по фамилии, а между собой Череп превращается в «Чепу», а Кубарев в «Кубу». Как окрестили меня? «Голым» или «Гольцем»? Если у тебя имя «Сергей», то фамилию твою не трогают и ты автоматически становишься просто «Серый».

Дружба – это сила, когда мы втроём даже Саша Дрыга не слишком-то выпендривается.

Дружба – это знание.

Я поделился стихами не вошедшими в школьную программу, но заученными наизусть любым и каждым мальчиком на Объекте: и «себя от холода страхуя, купил доху я...», и «огонёк в пивной горит...», и «ехал на ярмарку Ванька-холуй...»; а мне, в рамках культурно-филологического обмена растолковали смысл выражений «ты из Ромнóв сбежал?» или «тебе в Ромны пора!» – потому что в городе Ромны находится областная психушка для чокнутых...


стрелка вверхвверх-скок