автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

( …и на этом, наверное, хватит уже.

Пора выкатывать картошку из золы пока она насквозь там не прогорела.

В углях, может, и есть свои килокалории, но вкус не совсем тот.

Да и порядком уж стемнело, а я не хочу переедать на ночь глядя.

Как там в предписаниях арабских диетологов: «ужин — отдай врагу»?

И рад бы был, да только вот насчёт врагов туговато — откуда мне их взять-то, ежели нас готовили жить в обществе, где «человек человеку — друг, товарищ и брат»?

А по-правде сказать, порою тянет-таки поделиться лапшой когда-то нá уши тебе навешанной, вот потому-то я один раз начал было заливать твоей старшей сестре, Леночке, что люди от природы добры поголовно, просто не все ещё из них это осознали.

И надо же, чтоб именно в тот вечер по телевизору показали пьесу Шекспира «Ричард III», так он её зачаровал — в натуре! — Леночка и глаз не отводила, как эти люди добрые друг друга топчут там, душат, в клочья рвут, а на следующее утро даже и повтор пересмотрела.

А куда мне против Шекспира рыпаться? Классика, она ж, всё-таки, сила.

С тех самых пор, с проповедями я уже не высовываюсь, а с телевизором установил вооружённый нейтралитет...

Это всё к тому, что если б даже и завёлся у меня, допустим, враг, то я б ему последнюю рубаху отдал, но только не ужин — а фиг вот тебе, вражина! — ни, уж тем более, печёную на костре картошку.

Ведь это ж невозможно передать до чего она шедевр кулинарии, а как разломишь её обуглившуюся корочку да сыпнёшь чуток соли на сердцевину исходящую горячим паром — тут уж никакие кулебяки с бефами струганными и омарами под шерифами не идут ни в какое сравнение.

Да, пущай энти все финтифлюшки остаются заумным гурманам, а мы люди тёмные, деревенщина — нам абы грóши да харчи хорóши.

И будь я малость помоложе, а не негром преклонных годов, придавленным бытовухой в ходе борьбы за существование, то — ей-же-ей! — оду б ей сложил — картошке на костре печёной…

Недаром в самом пронзительном эпизоде у Юлиана Семёнова, его Штирлиц, обряженный в парадную форму фашиста, печёт картошку в камине своей берлинской квартиры, на день Советской армии и флота.

Хотя, с полным уважением к кулинарному патриотизму его персонажа, фигня всё это.

Чтобы прочувствовать вкус печёной картошки нужно сидеть на земле, под открытым небом, с таким вот вечером вокруг…)

В Конотопе баба Катя всех нас перецеловала и расплакалась.

Мама начала её утешать, пока не заметила две детские головки, что потихоньку выглядывали из-за створок двери в комнату.

- Людкины?- спросила мама.

- Да, это у нас Ирочка и Валерик. Вон уже какие большие. Ей три исполнилось, и Валерику скоро два будет.

Потом приехал с работы их отец, дядя Толик, и я впервые не в кино, а в жизни, увидел мужчину с лысиной от лба до затылка, но постарался не слишком пялиться, а где-то через час мы с ним вышли встречать тётю Люду.

Её магазин работал до семи, и после работы она всегда возвращалась с сумками.

Шагая рядом с дядей Толиком, я изучал путь до Путепрóвода, который ещё называют Переéздом.

Мне смутно вспоминалось долгое ожидание, прежде чем подымется шлагбаум перед железной дорогой и множество людей, вперемешку с парой телег и каким-нибудь грузовиком, устремятся с двух сторон на переезд через рельсы, сложенный из чёрных шпал.

В тот раз мы ехали из Конотопа на Объект...

За моё отсутствие под путями провели высокий бетонированный тоннель, отсюда официальное — Путепрóвод, он же, по старинке, Переéзд.

За Переéздом ходили длинные трамваи от Вокзала в Город и обратно, на каком-то идущем из Города и должна была подъехать тётя Люда с работы.

Дядя Толик подговорил меня, чтобы, когда она сойдёт с трамвая и под редкими фонарями спуска направится в Путепровод, ухватить одну из её сумок и сказать:

- Не слишком тяжёлая?

Но она меня узнала, хоть дядя Толик и сдвинул мне козырёк кепки на глаза.

Уже все вместе мы пошли на Нежинскую и дядя Толик нёс сумки с продуктами, которые тётя Люда брала в счёт получки из магазина, в котором работала.

Поднявшись из Путепровода, мы пересекли Базар по проходу меж его пустых, в такую тёмную часть суток, прилавков с высокими, как у беседок, крышами; и прошли ещё, примерно, столько же до начала Нежинской.

Вдоль всей её длины горели два или три далёких фонаря, но и этого хватало, чтоб отличать её от прочих улиц..

В Конотоп мы приехали к последней четверти учебного года и стали учениками в школе номер тринадцать.

Школа стояла на мощёной неровным булыжником улице Богдана Хмельницкого, как раз напротив Нежинской.

Пожилые люди вместо номера называли школу «Черевкиной».

При царском режиме богатей из села Подлипное, по фамилии Черевко, построил двухэтажный трактир, но тогдашние власти не позволили его открыть, за слишком близкое расположение к заводу: весь рабочий люд сопьётся, и Черевко отдал дом под школу из четырёх классных комнат.

В советское время вслед за двухэтажным выстроили ещё и длинное одноэтажное здание барачного типа, тоже из кирпича; вдоль тихой улочки, что спускается к Болоту, оно же Роща, за которыми и стоит село Подлипное.

Мне вспомнилось как в первый приезд тётя Люда и мама водили меня купаться в круглом пруду рядом с селом и тамошние утки с недовольным кряканьем переплыли к другому берегу...

В первое утро по дороге в школу меня удивили непонятные холщовые мешочки на верёвочках в руках большинства учеников, помимо их портфелей или папок.

Оказывается, они несли чернильницы на уроки.

На следующее утро эти мешочки воспринимались уже как должное, хотя школьники на Объекте давно уже писали авторучками с внутренними ампулами, куда чернила втягиваются через перо и одной заправки хватает почти на неделю, если не слишком много пишешь.

На переменах все ученики выходили в широкий двор с раскидистым старинным деревом перед небольшим приземистым зданием, где находились пионерская комната с библиотекой, учебная мастерская и, как я узнал впоследствии, склад лыж для уроков физкультуры.

Напротив спортзала, пристроенного под прямым углом к дальнему концу длинного здания школы, стоял побеленный кирпичный домик туалетов с двумя входами: «М» и «Ж»; туда и оттуда шагали разновозрастные школьники, но пацаны, и только пацаны, не доходя до домика сворачивали за угол спортзала.

Там, в узком проходе между спортзальной стеной и забором соседского огорода, шла бойкая игра на звонкую монету — школьный Лас-Вегас.

В игре под названием «биток», игроки ставят на кон любую сумму копеек, с десюлика, пятнашки, двацулика и полтинника мигом выдаётся сдача.

Копейки ставятся на кон в прямом смысле — стопочкой на земле, одна на другую, «решками» кверху.

Теперь в игру вступает «биток» — у каждого игрока какая-нибудь своя излюбленная железяка: болт, огрызок крепильного костыля, шар от очень крупного подшипника; ограничений нет — лупи чем хочешь, хоть даже и камешком.

Куда бить?

Да по стопке копеек, конечно, сколько перевернётся «орлами» кверху — твои: собирай выигрыш и бей по оставшимся от стопки «решкам».

Не перевернулись — бьёт следующий, а начинал, конечно, тот чья ставка выше остальных.

Иногда от угла спортзала раздавался крик: «Шуба!» — сигнал о приближении кого-то из учителей, деньги тут же исчезали с земли по карманам, дымящиеся сигареты прятались в ковшики ладоней, но тревога всегда оказывалась ложной — учителя сворачивали в туалет, где имелся отсек с дощатой дверью — для директора и преподавателей, и игра продолжалась...

За три кона я спустил пятнадцать копеек, которые мама дала мне на пирожок с капустой в школьном буфете, потому что у этих биточных виртуозов рука набита будь-будь, а мне приходилось бить «позыченым» битком — взятым у кого-то из них напрокат.

Может оно и к лучшему — не успел пристраститься...

Классная руководительница, Альбина Георгиевна, посадила меня рядом с худенькой рыжей девочкой, Зоей Емец, и неоднократный второгодник Саша Дрыга с последней парты в среднем ряду остался очень этим недоволен, о чём и предупредил меня после уроков.

А по дороге из школы я познакомился со своим одноклассником Витей, по фамилии Череп, потому что мы вместе шли вдоль по Нежинской, только ему идти надо было дальше — до Нежинского Магазина, что на полпути от любого конца улицы.

На следующий день я попросил Альбину Георгиевну пересадить меня на последнюю парту в левом ряду, к Вите Черепу, потому что мы соседи по улице.

А на предпоследней сидел Вадик Кубарев и так началась наш тройственный союз.

Но в школе, конечно, одни только лишь учителя зовут ребят по фамилии, а между собой Череп превращается в «Чепу», а Кубарев в «Кубу».

Как окрестили меня? «Голым» или «Гольцем»?

Если у тебя имя «Сергей», то фамилию твою не трогают и ты становишься просто «Серый».

Дружба — это сила, когда мы втроём даже Саша Дрыга не слишком-то выпендривается.

Дружба — это знание.

Я поделился стихами не вошедшими в школьную программу, но заученными наизусть любым и каждым мальчиком на Объекте: и «себя от холода страхуя, купил доху я…», и «огонёк в пивной горит…», и «ехал на ярмарку Ванька-холуй…»; а мне, в рамках культурно-филологического обмена растолковали смысл выражений «ты из Ромнóв сбежал?» или «тебе в Ромны пора» — потому что в городе Ромны находится областная психушка для чокнутых...


стрелка вверхвверх-скок