автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





«Отшлифуем плац ногами,
Он как новый заблестит,
У солдат в груди широкой
Сердце бравое стучит...

(на муз. «Розпрягайте, хлопцi коней...»)

На сборно-распределительном пункте в Сумах я сделал последнюю попытку отвертеться от армии и при медосмотре сказал окулисту, что левым глазом вижу только две строки его таблицы, хотя на самом деле видел пять. За это меня признали годным к нестроевой службе в строительных войсках.

Спустя двое суток кантования на голых нарах сборно-распределительных пунктов и не менее жёстких полках в вагонах для призывников, я стоял на перроне вокзала города Ставрополь в одной туфле. В отличие от Персея, на второй ноге у меня всё же был носок.

А что оставалось делать, если ранним утром, когда нам приказали покинуть вагон, я успел обыскать только пару плацкартных купе с голыми полками, но не весь вагон, потому что сержант сопровождения, «купивший» нас в Сумах, орал из тамбура долго ли я буду там копаться?

Второй туфли нигде не оказалось, и исподволь во мне возникло подозрение, что пропажа её – дело рук Валика Назаренко из Кролевца.

Лишь он один на всё наше купе вёз при себе пачку пятикопеечных поздравительных открыток с Днём Советской армии и флота и на каждой большой станции через узкую форточку поверх оконного стекла взывал к прохожим по перрону, чтоб они бросили в почтовый ящик его открытки, которые он понадписывал за время следования от предыдущего вокзала.

Кто откажет молодому пареньку, которого везут хоть и не в тюремном, но, таки, запертом вагоне?

Как только поезд трогался дальше, Валик делал умный вид и сам себе задавал неизменный вопрос:

— Кому бы ещё написать?

И сам же отвечал:

— А! Знаю!

И он писал ещё одну открытку или две, что едет служить в армию и уже проехал Ростов. После чего он зачитывал вслух свои произведения нашему плацкартному купе. Все они были одинаковы и одинаково кончались «с приветом, Валик».

В какой-то момент, я предложил ему хотя бы в некоторых открытках менять местами заключительные слова, из чистого разнообразия, чтоб получалось «Валик с приветом». Все дружно рассмеялись, но хорошо смеётся тот, кто смеётся последним, а мне было вовсе не до смеха, стоять в одном носке на мокром после ночного дождя асфальте перрона.

Похоже, каламбурчик мой  прибумеранжил вспять, и теперь моя туфля сиротливо валяется где-то под железнодорожной насыпью, так и не прибыв на станцию Ставрополя. На невинную игру слов рыжий падлюга ответил практической шуткой, однако, не пойман – не шутник...

Нам приказали влезть в кузова́ нескольких грузовиков и повезли по ещё не проснувшимся улицам незнакомого города, потом за его пределы и километра через три справа от шоссе потянулся забор из белого силикатного кирпича, замедляясь к трубчатым воротам и домику КПП, с красной табличкой у двери, что это военно-строительный отряд номер одиннадцать, он же войсковая часть 41769. 

Грузовики свернули в ворота, а шоссе уходило дальше к близкому горизонту, протискиваясь между зелёным леском и белым забором, что кончался метров за сто от КПП.

Перед входом в баню, встретивший нас в части старший лейтенант спросил: имеются ли желающие отослать свою гражданскую одежду домой? Таковых не оказалось, по многовековой традиции все уходили в армию в самой бросовой из своих одежд, которую без сожалений сбросили на чахлую траву у крыльца бани.

Всего один раз, в столовой ростовского сборно-распределительного пункта, я видел призывника в костюме и галстуке. Ещё он бросался в глаза своим возрастом – лет на десять старше шумливой бритоголовой шпаны вокруг, но двадцать семь, наверное, ещё не исполнилось, раз и его загребли в армию.

Он не был острижен, и ничего не ел; просто сидел глядя перед собой, вернее, обратив взор внутрь себя.

(...ведь мы только со стороны такие одинаковые, а внутри найдётся что посмотреть – такие эпопеи разворачиваются, куда тем Илиадам с Одиссеями...)

Вот он и сидел в расслабленном на толстой шее галстуке, не замечая ни сочувственных, ни саркастических взглядов, не зная что будет там, куда его везут...

 В одиннадцатом ВСО имелся весь необходимый минимум для жизни большого количества людей в одном месте.

За кирпичным забором, отделявшим отряд от асфальта дороги, стояла тесная группа из пяти длинных бараков обитых изнутри крашеной фанерой и облицованных снаружи белым кирпичом в кладке «на ребро».

Бараки связывались общей системой труб парового отопления проложенных по воздуху, на стояках-опорах. Для теплоизоляции, их обматывал слой бурой стекловаты, а сверху белое стеклополотно, что выбивались кое-где из-под завершающего слоя чёрного рубероида, захлёстнутого, с трёхметровым интервалом, кусками тонкой вязальной проволоки.

 Вправо от КПП, параллельно забору, тянулись три барака окружённые внутренней асфальтной дорожкой; позади ближайшего к воротам стояло более широкое, но тоже одноэтажное здание – столовая и клуб части.

В следующем, третьем, ряду от забора – баня, кочегарка и швейно-сапожная мастерская, также в одном приземистом здании.

От ворот и до входа в столовую лежал широкий плац из корявого бетона, отделявший собой оставшиеся два барака-казармы влево от КПП, параллельные друг другу и дороге по ту сторону забора.

Чуть левее дальнего левого угла плаца размещался кирпичный сортир с одним входом к десяти дырам, системы «очко», пробитым в бетонной панели вдоль стены слева; у стены напротив – бетонированный сток-писсуар.

Вдоль сортирной стены стояло длинное глубокое корыто умывальника, приподнятое от земли метровыми ножками из арматуры; поверх которого проходила водопроводная труба с десятком вентилей.

Прямо за плацем, метров через двадцать, высились три  бокса без передних стен, а влево от них отходили два ряда крепких сараев и земляной бункер – вещевые и пищевой склады.

Позади складов, малость на отшибе, в самом углу прямоугольной территории в/ч 41769, находилось строение свинарника.

Ах, да, и у самых ворот, напротив домика КПП, тесная кирпичная коробка военного магазинчика.

Белый забор с кирпичными же столбиками, тянулся лишь вдоль шоссе, а остальную часть периметра охватывала с детства знакомая колючая проволока.

Позади боксов и колючей проволоки подымалось широкое поле, скрывая в последующей, невидимой из в/ч, ложбине заброшенный песчаный карьер и село Татарку, ближайшую цель солдатских «самоволок» – самовольных отлучек из расположения части.

А шоссе, по которому нас привезли, через шесть километров приводило в село Дёмино, куда солдаты тоже ходили в самоволку, как разумеется, и в сам город Ставрополь.

Но всего этого я ещё не знал, выходя из бани в только что одетом х/б обмундировании и в кирзовых сапогах поверх плохо наверченных портянок.

Как не знал и того, что х/б  (хэбэ́) означает «хлопчатобумажное» и что портянки – две полосы светлой бязевой, или байковой ткани, 30 на 60 сантиметров, для обмотки ступней ног – намного практичнее носков.

Летом, на ступнях ног видишь грязные разводы от въевшейся пыли, которая пробилась сквозь ткань носков, тогда как портянки грязнеют сами, а ноги блюдут чистым.

Однако, портянки нужно правильно наматывать – плотно и без складок, иначе ступни будут стёрты в кровь.

Опять-таки, зимою портянки без носков теплее, чем портянки поверх носков, хотя оба способа не уберегают от обморожений пальцев в переохлаждённых сапогах...

Два солдата из предыдущих призывов ворошили сброшенные у бани на траву гражданские одежды – «гражданку», проверяя не подвернётся ли чего подходящего в прикид для самоволок.

Нас завели в клуб части с голой беззанавесной сценой над теснящимися перед ней рядами деревянно-фанерных сидений на покатом полу большого зала, и свою службу мы начали с освобождения его от них и мытья широких досок пола, с перетаскивания и установки железных двухъярусных коек, на которых предстояло спать четвёртой роте, поскольку нам, новобранцам, отведена их казарма.


стрелка вверхвверх-скок