автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть первая)

Отшлифуем плац ногами,
Он как новый заблестит,
У солдат в груди широкой
Сердце бравое стучит…

(на муз. «Розпрягайте, хлопцi коней…»)

На сборно-распределительном пункте в Сумах я сделал последнюю попытку отвертеться от армии и при медосмотре сказал окулисту, что левым глазом вижу только две строки его таблицы, хотя на самом деле видел пять.

За это меня признали годным к нестроевой службе в строительных войсках.

Спустя двое суток кантования на голых нарах сборно-распределительных пунктов и столь же жёстких полках в вагонах для призывников, я стоял на перроне вокзала города Ставрополь в одной туфле.

В отличие от Персея, на второй ноге у меня был всё же носок.

А что оставалось делать, если ранним утром, когда нам приказали покинуть вагон, я успел обыскал только то плацкартное купе, в котором спал на голой полке, и пару соседних, но не весь вагон, потому что сержант сопровождения, «купивший» нас в Сумах, орал из тамбура долго ли ещё я буду там копаться?

Второй туфли нигде не оказалось, и во мне исподволь начинало укореняться подозрение, что пропажа её — дело рук Валика Назаренко из Кролевца.

Он вёз при себе пачку пятикопеечных поздравительных открыток с Днём Советской армии и флота и на каждой большой станции через узкую форточку поверх оконного стекла взывал к прохожим по перрону, чтоб они опустили в почтовый ящик его открытки, которые он понадписывал после отправления с предыдущего вокзала.

Кто откажет молодому пареньку, которого везут хоть и не в тюремном, но, таки, запертом вагоне?

Как только поезд трогался дальше, Валик делал умный вид и сам себе задавал вопрос:

- Кому бы ещё написать?

И сам же отвечал:

- А! Знаю!

И он писал ещё открытку или две, что едет служить в армию и уже проехал Ростов.

После чего он зачитывал вслух свои произведения нашему плацкартному купе.

Все они были одинаковы и одинаково кончались «с приветом, Валик».

В какой-то момент, я предложил ему хотя бы в некоторых открытках менять местами заключительные слова, для разнообразия, чтоб получалось «Валик с приветом».

Все дружно рассмеялись, но хорошо смеётся тот, кто смеётся последним, а мне было совсем не до смеха, ощущая сквозь тонкий носок асфальт перрона смоченный ночным дождём.

Похоже, мой каламбурчик прибумеранжил обратно, и моя туфля одиноко валялась где-то под железнодорожной насыпью, так и не доехав до Ставрополя.

Рыжий падлюга ответил практической шуткой на невинную игру слов, однако, не пойман — не шутник...

Нам приказали влезть в кузова́ нескольких грузовиков и повезли по ещё не проснувшимся улицам незнакомого города, потом за его пределы и километра через три справа от шоссе потянулся забор из белого силикатного кирпича, замедляясь к трубчатым воротам и домику КПП, с табличкой, что это военно-строительный отряд номер одиннадцать, он же войсковая часть 41769.

Грузовики свернули в ворота, а шоссе потянулось дальше между леском и забором, который кончался метров через сто от КПП.

Перед входом в баню, встретивший нас в части старший лейтенант спросил: найдутся ли желающие отослать свою гражданскую одежду домой?

Таких не оказалось: все уходили в армию в самых своих бросовых одеждах, которые и сбросили на чахлую траву у крыльца бани.

Только один раз, в столовой ростовского сборно-распределительного пункта, я видел призывника в костюме и галстуке.

Ещё он бросался в глаза своим возрастом — лет на десять старше шумящей вокруг бритоголовой шпаны, но двадцать семь, наверное, ещё не исполнилось, раз и его загребли в армию.

Он не был острижен, и ничего не ел; просто сидел глядя перед собой, вернее, обратив взор внутрь себя.

( … ведь мы только со стороны такие одинаковые, а внутри есть что посмотреть — такие эпопеи разворачиваются, покруче Илиады с Одиссеей…)

Вот он и сидел в расслабленном на толстой шее галстуке, не замечая сочувственных взглядов, не зная что будет там, куда его везут...

В одиннадцатом ВСО имелся необходимый минимум для жизни множества людей в одном месте.

За кирпичным забором, отделявшим отряд от асфальта дороги, стояли пять длинных бараков обитые изнутри крашеной фанерой, а снаружи облицованные белым кирпичом «на ребро».

Бараки связывала общая система труб парового отопления проложенная по воздуху, на стояках-опорах, обмотанная для теплоизоляции бурой стекловатой и белым стеклополотном, которые кое-где проглядывали из-под завершающего слоя чёрного рубероида, захлёстнутого, здесь и там, кусками тонкой вязальной проволоки.

Три барака тянулись вдоль забора вправо от КПП, окружённые внутренней асфальтной дорожкой; позади ближайшего к воротам стояло более широкое, но тоже одноэтажное здание — столовая и клуб части.

В третьем ряду от забора: баня, кочегарка и швейно-сапожная мастерская, тоже всё в одном приземистом здании.

От ворот до входа в столовую пролегал плац из корявого бетона, отделяя собой два барака-казармы слева от КПП, параллельные друг другу и дороге по ту сторону забора.

В дальнем левом углу плаца размещался кирпичный сортир с одним входом к десяти дырам, системы «очко», пробитым в бетоне вдоль стены слева; у стены напротив — бетонированный сток-писсуар.

Левее сортира стояло длинное глубокое корыто умывальника, приподнятое от земли метровыми ножками из арматуры; повыше корыта проходила водопроводная труба с десятком вентилей.

Дальше за плацем высились три открытые бокса для грузовиков, а влево от них отходили два ряда крепких сараев — вещевой и пищевой склады.

Позади складов, немного на отшибе, в самом углу прямоугольной территории в/ч 41769, находилось строение свинарника.

Ах, да, и ещё у ворот, напротив домика КПП, тесная кирпичная коробка военного магазинчика.

Белый забор с кирпичными же столбиками, тянулся только вдоль шоссе, а остальную часть периметра ограждала знакомая с детства колючая проволока.

Позади боксов и колючей проволоки подымалось широкое поле, скрывая в дальней ложбине заброшенный песчаный карьер и село Татарку, ближайшую цель солдатских «самоволок» — самовольных отлучек из расположения части.

А шоссе, по которому нас привезли, через шесть километров приводило в село Дёмино, куда солдаты тоже ходили в самоволку, как разумеется, и в сам город Ставрополь.

Но всего этого я ещё не знал, выйдя из бани в новоодетом х/б обмундировании и в кирзовых сапогах поверх плохо наверченных портянок.

Как не знал и того, что хэбэ́ (х/б) означает «хлопчатобумажное» и что портянки — две полосы светлой бязевой, или байковой ткани, 30 на 60 сантиметров, для обмотки ступней ног — намного практичнее носков.

Летом, на ступнях видишь грязные разводы от въевшейся пыли, которая пробилась сквозь ткань носков, тогда как портянки грязнеют сами, а ноги сохраняют чистым.

Однако, портянки нужно правильно наматывать — плотно и без складок, иначе ноги будут стёрты в кровь.

Опять-таки, зимою портянки без носков теплее, чем портянки поверх носков, хотя оба способа не уберегают от обморожений пальцев в переохлаждённых сапогах...

Двое солдат из предыдущих призывов ворошили сброшенные на траву у бани гражданские одежды — «гражданку», проверяя не подвернётся ли чего подходящего в прикид для самоволок.

Нас завели в клуб части с голой сценой и рядами деревянно-фанерных сидений, и свою службу мы начали с освобождения его от них и мытья широких досок пола, с втаскивания и установки железных двухъярусных коек, на которых предстояло спать четвёртой роте, поскольку нам, новобранцам, отведена их казарма.


стрелка вверхвверх-скок