автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

Лично я особого антагонизма к тёще не испытывал, но не могу не отметить, что у бабушки твоей порою чувства брали верх над разумом.

Она была непримиримой антисемиткой.

Наверное, сказывались годы проведённые в зажиточной немецкой семье: люди склонны подражать чувствам окружающих.

Снятый из деканов англофака Антонюк, тот самый, что вечерами партизанил с карандашом против фамилий Близнюка и Гуревича, так и остался в её глазах героем.

Её возмущало, что кругом одни евреи и возмущало безразличие мужа к её возмущениям против эскалации сионизма.

Развернёт перед носом газету и, когда уже никто и не помнит о чём с ним говорила, отвечает:

- А? Ну, да...

И опять уткнулся. Опора в жизни называется.

В своей борьбе с сионизмом она даже ходила на приём к недавно назначенному ректору — открыть глаза на вопиющее размножение колен Израилевых по всем факультетам.

(...до смешного доходит — пойти к ректору НГПИ, одесскому еврею Арвату, — жаловаться на засилье нежинских евреев в институте!

Eine lächerlich Wasserkunst!.. или как там у Рильке?..)

Но жизнь не стояла на месте, живот у Иры рос.

По нему уже начали пробегать волны от твоих коленок и пяток.

Довольно крепкие были пятки — мой нос помнит это.

И вот однажды Ира испуганным голосом сказала мне позвать её маму; та пришла в спальню.

- Что это, мама?

На безупречно гладкой статуэтной коже, внизу, под совсем уже большим животом наметились неровные бороздки.

- Затяжки.

- Это пройдёт после родов?

Гаина Михайловна, хмуро опустив голову, промолчала...

Началась экзаменационная сессия, Иру почти не спрашивали, сразу говорили дать зачётку.

Вечером 14 июня у Иры отошли воды и мы с ней пошли в роддом.

Там удивились, что роженица явилась пешком, отдали мне её одежду, а саму Иру увели в предродовую палату.

Там я уже не мог её охранять.

Одежду я отнёс домой и пошёл обратно.

Метров за двести от роддома у тротуара виднелся большой КАМАЗ-фургон с потушенными фарами, только поверх кабинки светились, словно в гребне дракона, три горящие красноватой злобою гла́за.

При моём приближении КАМАЗ вдруг скакнул вперёд, из длинной лужи на мостовой грянула, поверх бордюра, волна грязной пены.

Я успел подпрыгнуть; пена с шипением уползла восвояси. Я приземлился на мокрый тротуар.

Убирайся, дракон, в своё логово — некогда с тобой возиться, сегодня у меня миссия поважнее.

КАМАЗ уфырчал в сторону Красных партизан...

В приёмной мне сказали, что ещё нет и что роды состоятся утром.

Роддом находился в длинном одноэтажном здании, вход с торца.

Сбоку от здания стояла шатрообразная беседка, как в стройбате, только круглая и пошире, и без выемки-урны в центре.

Я зашёл в беседку, сел на брусья скамьи вдоль заокругленного бортика и начал ждать: в пустой узкой спальне без Иры мне делать нечего.

От ворот к приёмной прошла пара — мужчина вёл беременную. Обратно он ушёл один. Значит, не только мы так. Наверно, день такой.

Высоко над роддомом светила полная луна. Я выкурил косяк и она превратилась в далёкий выход из длинного туннеля с пульсирующими стенками.

Распахнутое настежь окно родильной палаты смотрело на беседку.

Что это родильная я догадался, когда там вспыхнул свет зачернённый мелкой металлической сеткой от комаров и раздались крики роженицы.

Это кричала не Ира, не её голос, наверное, та, что пришла второй.

Когда свет погас, я, на всякий, сходил в приёмную. А вдруг роды меняют голос?

Мне сказали, что нет ещё.

Косяков я больше не курил, тот первый остался единственным.

Когда снова раздались крики, я узнал родной голос — точно Ира!

Но в приёмной мне сказали, что нет ещё.

Они послали меня к окну предродовой, с обратной стороны здания.

Ира приподнялась к подоконнику и через полуприспущенные от боли веки недоверчиво смотрела, что я ещё тут. Она сказала мне уходить, что роды будут в девять.

Она не понимала, что я её охраняю от этого мира с его КАМАЗАМи-драконами и грубыми фельшерицами.

- Кердун на смене?

- Нет.

Я вернулся в беседку. Сидел обхватив себя руками от холода.

В белёсых предрассветных сумерках круг пола беседки пересёк вдруг непонятный тёмный шар с белым цилиндром спереди.

Только когда он скрылся в траве, я догадался, что это ёжик, чья мордочка застряла в бумажном стаканчике из-под мороженого.

Лучи солнца протянулись к белым облакам. Скоро согреюсь.

Из центра крыши ринулась вниз отвесная нить паутины с тяжёлым пауком на конце.

Едва тот коснулся пола, пространство беседки рассёк пропорхнувший поперёк воробей в указанном ёжом направлении; паук последовал за ними.

(...видеть я умею знаки; жаль не знаю как читать.

Ёжик, паук, птица.

Трое волхвов?..)

В родильной опять кто-то начал кричать. Когда крики стихли две женщины за сеткой позвали меня подойти.

Одна из них держала младенца в воздетых руках. Между ножек что-то болталось.

«Сын!»- успел я подумать.

- Поздравляем с дочкой!

«Пупок...»- поправил я сам себя.

Тёща встретила меня улыбкой и поздравлениями: она успела позвонить в роддом по телефону.

Я занял деньги у Тони и побежал на базар.

Тоня дала мне 25 руб., более мелких у неё не нашлось.

Я метался по базару, скупая букеты роз. Розы, мне только розы. Пока не кончились 25 руб.

Тогда я снова поспешил к роддому, таща этот шар из букетов.

Одноногий инвалид на костылях рядом с пятиэтажкой тёщи радостно мне улыбнулся — наверное, он знал куда я спешу.

Сестре в приёмной роддома пришлось позвать на помощь ещё двух, чтоб занести цветы в коридор.

Ира потом рассказывала, что она всё ещё лежала в том коридоре на каталке и её укрыли слоем роз поверх простыни, но ненадолго, потому что в палату цветы нельзя.

Потом букеты поделили между медсёстрами и акушерками, и те унесли их по домам.

Один достался даже фельдшерице Кердун, которая с утра заступила на смену.

Неважно! Главное — что ты родилась.

...миллион, миллион, миллион алых роз...


стрелка вверхвверх-скок