автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть вторая)

Вскоре меня вызвали в отделение милиции рядом с Пятым магазином отчитаться за неординарное происшествие, о котором им доложила «скорая».

Я дал показания, что не являлся соучастником попытки самоубийства и меня отпустили.

Мать моя собрала оставшуюся в доме обувь и одежду Ольги: осеннюю, зимнюю — всю. Получился изрядный тюк, который она обшила белым полотном для отправки почтовым вагоном.

Я попросил Владю помочь и мы потащили тот тюк вдоль путей на Вокзал для сдачи в багажное отделение.

Мы тащили его продев никелированную трубу от оконного карниза под верёвку, которой он был обвязан.

Тем же способом, как доисторические охотники, или дикари-аборигены несли бы забитую дичь.

Только мы несли в обратном направлении — прочь; потому что это была утрата, а не добыча...

В отделении я написал на полотне феодосийский адрес и получил квитанцию с указанием веса.

Когда мы вышли оттуда, Владя явно хотел мне что-то сказать, но сдержался.

Я всегда знал, что он тактичнее Квэка.

Есть мысли, которые лучше не начинать...

Оставшаяся при мне труба карниза порядком прогнулась от нагрузки и я зашвырнул её в кусты, позади высокого перрона первой платформы — не тащиться же мне с ней к Ляльке...

Первого сентября на построении вокруг большого печального бюста Гоголя между Старым и Новым корпусом, ректор института, как всегда, объявил, что занятия начинаются для всех, кроме студентов вторых и третьих курсов, которые на месяц поедут оказывать шефскую помощью труженикам села.

Второкурсники и третьекурсники всех факультетов, как всегда, закричали «ура!»

На следующий день пара больших автобусов повезли второкурсников по московской трассе до райцентра Борзна, а оттуда по ухабистой дороге в село Большевик, но последний километр одолеть не смогли — грязь оказалась слишком глубокой.

Студенты и с полдесятка преподавателей вышли из автобусов на обочину и по узкой тропе сквозь зелёные заросли высоких, мокрых после утреннего ливня стеблей кукурузы пошли в село, где им предстояло трудиться на уборке хмеля.

Многие тащили «торбы» — матерчатые сумки с продуктами питания взятыми с собою из дому.

Моя ноша была полегче — гитара, положенная гладкой стороной грифа на плечо, да курево в карманах, поэтому прогулка была бы в кайф, если б не промокали кеды.

Впереди меня красный свитер, синие джинсы, чёрные сапоги и белая косынка-козырёк тащат свою «торбу».

Сам себе удивляюсь — достаточно, чтоб волосы были длиннее моих, а бёдра пошире и поокруглее, как у этой вот впереди и — всё! Я сражён, поражён, лапки кверху и сдаюсь на милость победительницы.

- Девушка, у вас сапоги сорок пятого размера?

Надменный взгляд через плечо:

- Сорок шестого.

Каков привет, таков ответ.

Подъехал, конечно, не ахти как, но хорошо хоть ответила.

Обгоняя её, я оглянулся улыбнуться неприступно недовольному лицу и пошёл дальше.

У У меня нет привычки подмигивать девушкам, хоть говорят, будто им это нравится...

Большевик оказался широкой пустой улицей из полдюжины домов и отдельно стоящих строений, что терялись в промозглом сыром тумане позади деревьев, ронявших тяжкие редкие капли с мокрой листвы.

Все зашли в одноэтажную столовую, сумеречно тёмную из-за ненастья на дворе, с парой длинных столов под изношенной клеёнкой и с окном раздатки запертым куском фанеры.

После затяжных переговоров между старшими преподавателями и местным руководством, студенты начали размещаться для предстоящего проживания в селе.

Четырёхкоечные комнаты в двух деревянных двухэтажных зданиях достались студенткам, а студентам был отвéден большой зал на втором этаже клуба, тоже деревянного.

Каждому выдали матрас с подушкой, армейское одеяло и пару простыней.

Поднявшись с этой скаткой в клуб, я поразился простоте дизайна общей спальни.

Невысокий сплошной настил из дощатых щитов представлял собой до боли знакомые нары, типа, схлопотал месяц «губы».

Тридцать, или около того, матрасов были постелены поверх щитов вплотную друг к другу; поэтому, для отдыха, на своё ложе придётся вползать на четвереньках.

К счастью, недалеко от входа стоял высокий бильярдный стол с прорехами в когда-то зелёном сукне.

Заняв его, я не блатовал и пахана из себя не строил, а просто обратил внимание, что бильярдные шары были все, как один, жестоко выщерблены, словно надкусанные яблоки — играть такими невозможно, а значит и стол без надобности.

Так что спал я в четырёх метрах от общих нар, на полметра выше общей массы и без храпящих под ухом соседей.

Стол оказался настолько широким, что рядом с матрасом осталось место для обломка лакированного кия, потому что в студенческой среде ходили глухие слухи о недоброжелательных настроениях среди местной молодёжи.

Питание в столовой было трёхрáзовым, студенты воротили от него нос, однако, я их понять не мог — хавка, как хавка...

На следующее утро мы вышли на уборку хмеля.

Плети его стеблей рядами доросли до проволок натянутых над полем на трёхметровой высоте.

Каждое сплетение нужно было сдёрнуть наземь и из тёмно-зелёной листвы повыбирать гроздья светлых мягких шишечек, наполняя ими неглубокую плетёную корзину с двумя ручками, как у банной шайки, а затем отнести в ящик на весах.

Преподаватель-весовщик записывал в тетрадку собранные тобой килограммы, потому что труд этот будет оплачен, после вычетов за питание и постель.

Вот только, расценки за кило собранного урожая оказались настолько мизерными, что простенький арифметический подсчёт тут же укладывал наповал всякий трудовой энтузиазм...

Конечно, оставались ещё такие стимулы, как звонкая разноголосица молодых задорных возгласов над полем, и такие все разные, но притягательные, каждая по своему, формы студенток.

Однако, мои, привыкшие к лому и струнам, пальцы наотрез отказывались участвовать в этом, по-китайски усидчивом, крестьянском труде.

Мой первый день работы на плантации хмеля стал также и последним.

В дальнейшем я исполнял различные работы: пару раз ездил в Борзну грузить продукты для столовой, и настилал пол из обрезков досок на коровьей ферме, и пилил дрова для местной бабы в обмен на мутный крепкий самогон, и... и... ну, пожалуй это всё, но, вобщем, тоже немало.

Хмелеуборщики за месяц заработали по сорок рублей, пара студентов, что пристроились в сушилку по сто с лишком, а мне, по возвращении в Нежин, в институтской кассе выдали рублей двенадцать с мелочью.

Скорее всего, за те три дня на ферме, где я пилил и прибивал горбыли поверх навозной жижи.

Один раз, от сильного удара молотком, из щели между неровных досок грязь цвиркнула прямо мне в лицо.

Стоявшая в ближайшем стойле корова покосилась на меня левым глазом и до того довольно ухмыльнулась, что теперь я знаю наверняка — эти скотины не настолько тупые, какими прикидываются.

Правда, основным моим занятием на ферме была игра в «дурака» с мужиками.

Моя фотографическая колода карт вводила их в ступор; ох, как же долго обдумывали они каждый свой ход, уставясь на чёрно-белые картинки голых баб.

(...сейчас эпоха поменялась и такие же карты, но в цвете, продаются в привокзальных киосках...)

Один из работавших в сушилке студентов, рыжий Григорий с биофака, тоже играл со мной в «дурака» после работы.

Ему страстно хотелось выиграть; азартный малый даже поменял мою колоду карт на обычные, но школа Якова Демьянко приносила свои плоды и к концу месяца он проиграл мне ровно двадцать пять бутылок — ящик водки.

Впрочем, памятуя детдомовскую мудрость Саши Остролуцкого, что синица в руке лучше журавля в небе, я в последний день в хмелесовхозе сказал огненнокудрому Григорию, что одна бутылка на месте спишет весь его долг; и он с радостью сбегал в сельский магазин, а то бы я и того не видел...


стрелка вверхвверх-скок