автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Среди мальчиков новые увлечения распространяются со скоростью степных пожаров, не успеешь и глазом моргнуть, а все уж занялись подрывным делом.

Изготовить мину проще простого: наливаешь воды в бутылку, примерно, на три четверти, туда же впихиваешь клок травы и поверх неё насыпаешь синеватые кусочки карбида, их полным-полно в железной бочке на строительстве пятиэтажки по ту сторону Квартала, солдаты-чёрнопогонники тебе и слова не скажут, когда набиваешь карманы карбидом.

Затем бутылку надо плотно закупорить выструганной из дерева пробкой, перевернуть горлышком вниз и воткнуть в какую-нибудь кучу песка или грунта. Всего-то и делов.

Теперь остаётся лишь дождаться пока карбид в бутылке, вступив в реакцию с водой, навыделяет газ и создаст там такое давление, что бутылка не выдержит и взорвётся—ба-бах!—разбрасывая во все стороны песок и свои стеклянные осколки.

Только поосторожней, когда выстругиваешь пробку, смотри не порежь пальцы, а когда сидишь на земле, чтобы вбить пробку в горлышко заряженной стеклотары, нельзя стискивать бутылку между ног; одна из них у меня лопнула и отскочившее при этом горлышко глубоко распороло кожу на правой ляжке, где кончаются шорты...

Из-за чтения книг я здорово отставал от движения общественной жизни.

Например, в то же самое лето, распластав на диване Книгу Джунглей корешком вверх, я вышел во двор передохнуть от Багиры и – изумился: его пересекали разновозрастные мальчики, волоча обрезки досок и брусков. Я подбежал с расспросами: что? как?

Мне сказали идти на стройку пятиэтажки, где ещё одна группа грузится отходами стройматериалов, которые солдат-сторож великодушно позволил утащить.

Я прибежал как раз во время, чтоб ухватиться за конец длинной половой доски, которую мальчикам постарше удалось выпросить у сторожа. Он только сказал, чтоб поскорей уносили, пока никто не видит.

Подобно каравану трудолюбивых муравьёв, мы пересекли двор Квартала волоча её и несколько других обломков, а потом вниз по спуску к школе новобранцев и, не доходя до тропы ведущей к детскому садику, свернули вправо под крутой откос из грунта, что ссыпáлся сюда под ножом бульдозера, когда тот наверху сдвигал землю, разравнивая поле для катка.

Тут, у самой кромки леса, стучали молотки и кипела работа. Старшие мальчики пилили доски и прибивали к врытым в землю столбам. Опытным взглядом умельца собиравшего поделки по чертежам в Конструкторе, я сразу определил, что идёт строительство сарая без окон, но чья дверь уже висела на своих петлях и был уже даже потолок из досок.

Внутри царил полумрак и стояла деревянная лестница, что вела наверх через квадратный лаз в плоской, уже прибитой гвоздями, крыше. Я взобрался туда, где пара старших мальчики обсуждали насколько крепок такой верх.

Ещё они говорили, что сарай станет штабом ребят нашего двора, но никто не дал мне поработать ни ножовкой, ни молотком да ещё и прикрикнули, чтоб я спускался – тут и без меня всё прогибается от нагрузки.

Я слез по лестнице; ни в полутёмном сарае, ни вокруг него уже не было ребят моего возраста и я пошёл домой, к джунглям на диване, радуясь, что теперь у нас будет свой ребячий штаб, как у Тимура и его команды в повести Гайдара.

Позднее, отправляясь на лесные прогулки, я не раз подходил к тому сараю,  но вокруг царило полное безлюдье, а на дощатой двери висел железный замок.

Под осень рядом с сараем появился стожок сухой травы, а в нём самом поселились куры через выпиленный внизу двери проём. Не получилось штаба...

У папы была парикмахерская машинка – никелированный зверёк с двумя рожками. Вернее, это были ручки, и ими папа приводил машинку в движение, сжимая и попуская в своей ладони.

Когда наступал день стрижки, меня с братом, по очереди, усаживали посреди кухни на табуретку поставленную на стул, чтоб мы сидели повыше и папе не пришлось бы сгибаться к нам в три погибели. Мама плотно окутывала нас белой простынёй вокруг шеи и закрепляла её бельевой прищепкой.

Потом она держала перед нами большое квадратное зеркало и давала папе советы, а папа от них отмахивался одним только носом, потому что свободной от машинки рукой он крепко сжимал наши головы и склонял их туда-сюда, и даже челюсть у него при этом двигалась, туда-сюда, повторяя стригущие движения машинки в его ладони.

Иногда машинка не стригла, а заедала волосы; это было больно. Папа сердито фыркал и резко дул в неё, чтобы продолжить стрижку. Однажды дутьё не помогло, машинка продолжала драть и Санька заплакал.

С того дня мы начали ходить во взрослую парикмахерскую не только перед началом учебного года, но и когда мама решала, что мы слишком уже позарастали...

Фотографировать папа научился сам, по толстой специальной книге.

Его фотоаппарат ФЭД-2 был ввинчен в коричневый футляр из толстой кожи на тонком ремешке и не вынимался. Для съёмки следовало расстегнуть кнопки на спине футляра, сбросить его кожаный намордник с объектива, сделать снимки и снова застегнуть.

Фотоаппарат вывинчивался лишь для смены кассеты с фотоплёнкой, когда в ней заканчивались все тридцать шесть кадров и дальше она не прокручивалась.

Использованную плёнку надо было в полной темноте перемотать из кассеты на широкую шпульку в круглом бачке из чёрной пластмассы, и залить в него раствор проявителя через особую светонепроницаемую дырочку в ручке на плотно прилегающей крышке и вертеть эту ручку пять минут, чтобы плёнка внутри обработалась. Затем проявитель сливался и наливалась вода, в которой тоже надо повертеть для промывки перед тем, как заменить её раствором закрепителя для последующей обработки, а потом снова промыть водой, и только уже после этого развешивать её для сушки на верёвке, схватив бельевой прищепкой за самый кончик, но если на плёнку до последнего промывания попадёт хоть лучик света, она засветится и пропадёт, превратится в чёрную блестящую ленту – просто выбрасывай.

Когда собиралось несколько просушенных плёнок, папа устраивал в ванной комнате фотолабораторию, покрывая ванну специально сделанными щитами из плотно сбитых досок – вот вам и стол, пожалуйста.

На него устанавливался пузатый проектор с линзой смотрящей вниз. Повыше линзы через проектор продевалась рамочка для протяжки плёнки с кадрами, как в диапроекторе.

В фотолабораторной ванной папа включал специальный красный фонарь на подставке, потому что фотобумага тоже может испортиться, и один только красный свет её не засвечивает.

 Чуть ниже линзы, в проекторе имелся подвижнóй фильтр-занавесочка, тоже из красного стекла, чтобы не испортить чувствительную к свету фотобумагу, покуда линзой наводится резкость изображения. Правда, изображения эти негативные – чёрные лица с белыми губами и глазницами, и волосы белее снега.

Потом красный фильтр отводился в сторону, чтоб из проектора на бумагу падал полный свет сквозь плёнку, папа отсчитывал несколько секунд и поворачивал фильтр на своё место.

Листок белой фотобумаги из-под проектора перекладывался в пластмассовую ванночку с раствором проявителя. Папа придвигал к ней красный фонарь, который совсем не рассеивал темень в ванной, а лишь превращал её в пещеру волшебника, где в тусклом красном свете начиналась магия превращения – на чисто белом листе постепенно проступали черты лица, волосы, одежда.

Однако, в проявителе нельзя передерживать, а то бумага полностью почернеет. Листок с правильно проявленным изображением нужно достать пинцетом, сполоснуть в обычной воде и положить в ванночку с закрепителем—иначе всё равно почернеет—а оттуда минут через пять-десять переложить в большой таз с водой.

Когда распечатка заканчивалась, папа включал в ванной свет и она из пещеры превращалась в рабочее место. Он доставал мокрые снимки из таза, клал их лицом на листы оргстекла и раскатывал резиновым валиком со спины, чтоб хорошо прилипли. Эти стёкла он ставил у стены в родительской комнате и на следующий день высохшие фотографии сами собой осыпались на пол, как осенние листья с деревьев, только белые, гладкие и глянцевые.

...вот я, с печально круглыми глазами и перебинтованной от ангины шеей...

...брат Санька, с доверием смотрит в объектив...

...мама одна, или с подругами, или с соседками...

...а это вот Наташка задрала нос, а сама засмотрелась что это там за новости справа от неё, а бантик в одной из косичек, конечно же, уже растрепался...

Помимо фотолюбительства папа увлекался радиоделом, потому-то и выписывал журнал с разными схемами. Мне нравился запах плавящейся канифоли, когда он работал паяльником на кухне, собирая какую-нибудь из журнальных схем. И он однажды собрал радиоприёмник размером немногим больше фотоаппарата ФЭД-2.

Корпус, внутри которого размещалась плата с напаянными деталями, он сделал из фанеры и отлакировал; снаружи коробочки остались только ручки для настройки громкости и отыскания радиостанции. Потом он сшил для приёмника футляр из тонкой кожи, потому что умел работать шилом и дратвой, которую сам делал из ниток, воска и смолы, а к футляру ещё пришил узкий ремешок, чтобы носить приёмник на плече...

А ещё он сделал специальный станок на табуретке и переплёл свои радиожурналы в подшивки по годам. У него просто золотые руки...

И у мама, конечно, тоже руки золотые, потому что она готовила вкусную еду, шила на швейной машинке и раз в неделю-полторы устраивала генеральную стирку в стиральной машинке «Ока».

Иногда она звала меня на помощь при отжиме – крутить ручку резиновых валиков, что устанавливались поверх машинки. Всовываешь уголок стиранной вещи между валиков, крутишь коленчатую ручку на одном из них и они втягивают вещь между собой, выдавливают из неё воду, а она выползает позади них сплющенная, влажная, но отжатая.

Однако, развешивать стирку было сугубо родительским делом, потому что во дворе не разрешалось и там даже верёвок не было, поэтому все сушили свои стирки на чердаках зданий, а туда надо влазить по отвесной железной лестнице. Только папа мог поднять туда тяжёлый таз с влажными вещами.

Но один раз своими сильными золотыми руками он сам себе создал долговременную проблему – устроил «жучок» в электросчётчике, чтоб тот не крутился даже когда горит свет, или гудит стиральная машинка. Папа сказал, что это экономия, но он очень переживал и боялся, что нас поймают и оштрафуют. Зачем так себя мучить из-за какой-то экономии?

А вот мама никогда не делала непродуманных поступков, если не считать те жёлтые шорты из вельвета на помочах, которые она пошила мне в детском садике. Как я их ненавидел! И оказалось, что не зря – именно в тех ненавистных жёлтых шортах меня искусали рыжие звери муравьи...


стрелка вверхвверх-скок