автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Следом за нашей дверью на лестничной площадке шла дверь Морозовых, двух пожилых супругов на всю их трёхкомнатную квартиру; через площадку напротив них была тоже трёхкомнатная, где, кроме семьи Зиминых, в одной из комнат проживали бессемейные женщины время от времени сменявшие друг друга, иногда даже пары из двух женщин, которые говорили, что они родственницы. А прямо напротив нас была квартира Савкиных, чей толстый улыбчивый папа носил очки и офицерскую форму.

От двери Морозовых до двери Зиминых шла бездверная стена, но зато с вертикальной железной лестницей на чердак под шиферной крышей, где жильцы развешивали свои стирки, а папа Савкиных, переодевшись в спортивную форму, держал голубей.

От двери Савкиных к нашей тянулась—вдоль края лестничной площадки—деревянная перилина поверх железных прутьев, но, не доходя, сворачивала вниз — сопровождать ступеньки лестницы из двух пролётов до площадки первого этажа, а четырьмя ступенями ниже жалась к стене вечно распахнутая дверь тамбура, из которого широкая дверь на тугой пружине открывалась в ширь квартального двора, а противоположная ей, узкая дверь без пружины скрывала крутые ступеньки в непроглядную темень подвала...

Опираясь на последующий жизненный опыт, могу смело предположить, что мы жили в квартире номер пять, но тогда я этого ещё не знал, зато знал, что за нашей дверью, с широким самодельным ящиком для почты, откроется прихожая с узкой дверью кладовки налево, а направо — остеклённый переплёт двери в комнату родителей, где вместо окна была большущая, и тоже наполовину стеклянная, дверь балкона, выходящего в широкий двор квартала.

Длинный коридор вёл из прихожей прямиком на кухню, мимо дверей в ванную и туалет в правой стене, а в левой, рядом с кухней, дверь детской комнаты, имевшей целых два окна: левое с видом на двор квартала, а в правом — оштукатуренная стена с тёмными квадратами окон соседнего углового дома.

Единственное окно кухни тоже смотрело на стену соседнего здания, а справа от двери, высоко над краном и раковиной, темнело наглухо застеклённое окошко туалета, если, конечно, там не горел свет.

В ванной и в кладовой вообще никаких окон не было, зато имелись электрические лампочки: щёлкнул и — заходи спокойно...

Войдя в туалет, я первым делом плевал на окрашенную зелёной краской стену рядом с унитазом, потом садился делать «а-а», отслеживая неспешное сползание плевка, что, по пути вниз, оставлял над собой узкую полоску влаги на тёмно-зеленом слое масляной краски. Если слюне не хватало сил доползти до плинтуса над керамическими плитками пола, я приходил на помощь повторным плевком на влажную дорожку — чуть повыше застрявшего паровозика. Иногда на путешествие уходило от трёх до четырёх плевков, а порой хватало и одного...

Родители очень удивлялись отчего это в туалете стена заплёванная, но однажды папа зашёл туда сразу же после меня и, на последовавшем строгом допросе, я признался, что это моя работа, хотя и не смог объяснить зачем.

В дальнейшем, страшась наказания, я заметал мокрые следы листками аккуратно нарезанной газеты ПРАВДА из матерчатой сумки у двери, но очарование тихих странствий по стене безвозвратно утратилось.

(...в возрасте пяти лет мой сын Ашот иногда мочился мимо унитаза — на стену. Несколько раз я объяснял ему, что так неправильно и нехорошо, а если уж случилось промахнуться — изволь подтереть с пола.

Однажды он заносчиво воспротивился и я, схватив его за ухо, отвёл в ванную, велел взять половую тряпку и снова привёл в туалет, где, стиснутым от сдерживаемого бешенства голосом, приказал собрать лужу с пола. Он повиновался.

Конечно, в более продвинутых странах за подобную педагогику можно запросто раскрутиться вплоть до лишения родительских прав, но правым я и поныне считаю себя — ни один биологический вид не способен выжить в собственных отходах.

Я бы ещё мог понять, если б он просто плевал на стены, но в построенном мною доме они были покрыты известковой побелкой, а по извести никакая слюна не поползёт.

Прошло немало лет пока наскреблись деньги на кафельную облицовку, но дети к тому времени стали уже взрослыми...)

Воспроизводя мир полувековой давности, чувствуешь себя, типа, всемогущим и детали конструкции подгоняешь как самому понравится — некому уличить, даже если заврёшься. Да вот только самого себя не обманешь и я должен признаться, что сейчас, на расстоянии в пятьдесят лет, не всё удаётся восстановить со стопроцентной достоверностью.

Например, я далеко не уверен, что голубиная загородка на чердаке вообще как-то связана с офицером Савкиным, не исключено, что это сооружение принадлежало Степану Зимину, отцу Юры и Лидочки. Или там были две загородки?

И мне не достанет уверенности заявить о наличии голубей в той, или иной загородке (но была ли вторая?), когда я впервые отважился полезть вверх по железной лестнице навстречу чему-то неведомому, неразличимому в сумеречном квадрате проёма над головой. Вполне возможно, мне просто вспомнилось замечание, услышанное в разговоре родителей, что даже  голуби Степана страдают из-за его запоев.

Несомненным остаётся лишь трепетный восторг первооткрытия, когда, оставив далеко внизу—на лестничной площадке—сестру, с её зловещими предсказаниями об убиении меня родительской рукой, и брата, безмолвно следящего за каждым моим движением, я вскарабкался в таинственно новый мир простирающийся под шифером крыши.

Через пару дней Наташка прибежала в нашу комнату с гордостью объявить — Сашка только что тоже залез на чердак...

Так что, вполне возможно, никаких голубей на чердаке уже не было, но во дворе квартала их хватало.

Планировка квартального двора являла собой редкостный шедевр систематизированной геометрической правильности: внутрь прямоугольника, ограниченного шестью зданиями, был вписан широкий эллипс дороги, по обе стороны которой пролегли дренажные кюветы полуметровой глубины, перекрытые мощными дощатыми мостками — строго напротив каждого из четырнадцати подъездов. Две неширокие бетонные дорожки рассекали площадь эллипса натрое, под прямым углом к его продольной оси, а образованный ими и вдольдорожными кюветами прямоугольник разделялся опять-таки на три сегмента дополнительной парой дорожек параллельных оси и друг дружке, которые, перпендикулярно сходясь с первой парой, преломлялись в диагональные лучи дорожек протянувшихся к мосткам центральных подъездов угловых зданий, а четыре точки пересечения-преломления-лучеиспускания служили хордами бетонированных дуг описанные вокруг двух круглых деревянных беседок, превращая двор в образчик совершеннейшей геометризации, на которую не всякий Версаль потянет.

( ... природа не способна творить в столь выверенном Bau Stile. Нет в ней циркульных окружностей, абсолютно равнобедренных треугольников и безукоризненных квадратов — где-нибудь да и выткнется неутаимое шило из мешка матушки-природы...)

Деревьев во дворе не было. Может впоследствии они там выросли, но в своей памяти не нахожу даже и саженцев, а только лишь траву, расквадраченную бетонными дорожками, ну и, конечно, голубей перелетающих большущей стаей из конца в конец громадного двора на призывное: «гуль-гуль-гуль-гуль-гуль-гуль-гуль».

Мне нравилось кормить этих похожих друг на дружку, но всё же таких разных голубей, слетавшихся на зов, чтоб торопливо клевать хлеб накрошенный возле подъезда на дорогу, по которой никогда не ездили машины; за редким исключением бортового грузовика с мебелью переезжающих жильцов, или самосвала с грузом дров для чугунных топок котлов нагрева воды установленных в ванной каждой квартиры.

Но ещё больше мне нравилось кормить их на внешнем подоконнике кухонного окна; хотя там дольше приходилось ждать покуда кто-нибудь из них приметит откуда ты им «гуль-гулишь» и, разрезая воздух биением пернатых крыльев, зависнет над серой жестью подоконника с россыпью хлебных крошек, чтоб спрыгнуть на неё своими ножками и дробно застучать клювом по угощенью.

Похоже, голуби присматривают кто из них чем занят, или у них имеется некая мобильная связь между собой, но скоро вслед за первым слетались остальные: парами и по-трое, и целыми ватагами, возможно даже из соседнего квартала; покрывая подоконник—чуть ли ни в два слоя—суетливой неразберихой оперённых спин и ныряющих за крошками головок; отталкивая друг друга, спихивая за край, припархивая обратно, втискиваясь вновь, и тут, пользуясь бурным столпотворением, можно свесить руку из форточки и прикоснуться сверху к какой-нибудь из их спинок в этой круговерти, но потихоньку, чтоб не всполошились и не шарахнулись бы прочь все разом, громко хлопая крыльями...


стрелка вверхвверх-скок