автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Баба Катя умела из обычного носового платка вывязывать мышку с ушами и хвостиком и, положив на ладонь, почёсывала ей головку пальцами другой руки. Мышка делала вдруг резкий прыжок пытаясь убежать, но баба Катя ловила её на лету и снова поглаживала под наш восторженный смех. Я понимал, что это она сама подталкивает мышку, но, сколько ни старался, уследить не мог.

По вечерам она выносила в сарай ведро кисло пахнущего хлёбова из очистков и объедков, в загородку к нетерпеливо рохкающей свинье Машке и там ругалась на неё за что-нибудь.

Она показала нам какие из грядок и деревьев в огороде её, чтобы мы не трогали соседских, потому что в огородах заборов не было.

Однако, яблоки ещё не успели поспеть и я влезал на дерево белой шелковицы, хотя баба Катя говорила, что я слишком здоровый для такого молодого деревца, и однажды оно расщепилось подо мной надвое. Я испугался, но папа меня не побил, а туго стянул расщепившиеся половинки каким-то желтовато прозрачным кабелем.

И баба Катя меня не ругала, а только грустно помаргивала глазами, а вечером сказала, что свинья совсем не стала жрать и даже ведро опрокинула, такая умная скотина – чувствует, что завтра её будут резать.

И действительно весь вечер напролёт, пока не уснул, я слышал не смолкающий истошный вопль свиньи Машки из сарая.

Наутро, когда пришёл колий-свинорез, баба Катя ушла из дому и они уже без неё вытаскивали из сарая отчаянно визжавшую Машку, бегали за ней по двору, когда та вырвалась, и кололи, после чего визг сменился протяжным хрипом.

Во всё это время мама держала нас, детей, в хате, а когда разрешила выйти, во дворе уже гудела паяльная лампа, которой обжигали почернелую неподвижную тушу.

На свадьбе тёти Люды на столе стояло свежее сало и жареные котлеты, и холодец, а один из гостей вызвался научить невесту как надо набивать домашнюю колбасу, но она, под общий смех застолья, отказалась.

В общем, Конотоп мне понравилось, хотя жалко было Машку и стыдно за шелковицу. И мне почему-то нравился даже вкус кукурузного хлеба, который все ругали, но брали, потому что другого нет, ведь Никита Сергеевич Хрущёв сказал, что кукуруза – царица полей.

Обратно мы тоже ехали на поезде и меня укачивало и тошнило, но потом в вагоне нашлось окно, куда можно высунуть голову, и смотреть как наш пыльно-зелёный состав, изогнувшись длинной дугой, словно котёнок за своим хвостом, катит по ярко-зелёному полю;  мне казалось, что дорога не кончается из-за того, что поезд бежит по одному и тому же громадному кругу посреди этого поля с одними и теми же перелесками.

На какой-то остановке папа вышел из вагона, но не вернулся при отправлении. Я испугался, что мы потеряем папу и начал всхлипывать, но через несколько минут он пришёл с мороженым, ради которого задержался на перроне и вспрыгнул в другой вагон уходящего поезда...

В тот год мои младшие брат и сестра тоже пошли в школу и в конце августа папа с растерянно-сердитым лицом увёз  бабу Марфу в Бологое – помочь с пересадкой на Рязанщину. На прощанье она взрыднула, а папа сказал:

— Опять? Опять начала!

Тогда она поцеловала всех нас, своих внуков, и покинула мою жизнь...

Через дорогу от угловых домов нашего Квартала стоял продуктовый магазин и теперь, без бабы Марфы, мама посылала меня за мелкими покупками – принести хлеб, спички, соль или растительное масло. Более важные продукты она покупала сама: мясо, картошку, сливочное или шоколадное масло; на праздники – крупную красную, или мелкую чёрную икру.

Объект хорошо снабжался. Вот только мороженое привозили раз в месяц и его сразу же раскупали, а вкусного кукурузного хлеба и вовсе не было...

Направо от магазина, у поворота дороги охватившей Квартал, стена леса чуть раздвигалась просветом узкой поляны, на которой стояла бревенчатая эстакада для ремонта автомобилей – ещё одно место сбора детей для игр.

— Бежим скорей!– сказал знакомый мальчик. – Там ёжика поймали!

Ежей я видел только на картинках и поспешил к галдящей группе пацанов, которые палками отрезали животному путь бегства в лес, а когда тот свернулся в оборонительный комок—серо-коричневый шар из частокола иголок— его скатили в ручеёк, где ёж выпростал острую мордочку с чёрной нашлёпкой носа и попытался убежать сквозь траву на коротких кривеньких ножках.

Его опять свалили и не дали свернуться, притиснув палку поперёк брюха.

— Гляди!– заорал один из мальчиков.– У него запор! Он покáкать не может!

В доказательство, мальчик потыкал стеблем крепкой травы в тёмную выпуклость между задних ножек.

— Слишком твёрдая какашка. Надо помочь.

Я вспомнил как меня когда-то спасала баба Марфа.

У мальчиков нашлись плоскогубцы, животное прижали к земле несколькими палками и самозванный доктор Айболит ухватил плоскогубцами застрявшую какашку и потянул, но та всё не кончалась и оказалась голубовато-белесого цвета.

— Дурак! Ты ему кишку выдрал!– закричал другой мальчик.

Ёжика отпустили и он опять прянул к лесу, волоча за собой вытащенную на полметра внутренность.

Все потянулись следом – смотреть что дальше будет, а меня окликнула Наташа, прибежавшая из Квартала сказать, что мама зовёт.

Я сразу же оставил всех и вернулся вместе с ней во двор, говорил с мамой, отвечал соседкам, что-то делал и вместе с тем думал не по-детски чётко сформулированную мысль: «как же мне теперь дальше жить после увиденного? как жить с этим?»

(...а, таки, выжил. Меня спасло счастливое свойство памяти, отмеченное в словаре Даля.

Однако, в ряду известных мне примеров изуверской жестокости людей, что превращают в излохмаченные куски мяса даже себе подобных, самым первым идёт тот ёжик, волоча по сухой траве серовато влажную кишку прямого прохода, облипшую кусочками твёрдой земли.

И я дожил до понимания, что низким тварям нужны высокие оправдания своей низости: «для облегчения страданий... святая месть... ради очищения расы».

Хотя...можно ли гарантировать, что сам я никогда и ни при каких обстоятельствах не сделал бы подобного?

Не знаю; нет у меня ответа...)

Когда ты ещё ребёнок, тебе некогда оглядываться на всякие там засечки в памяти; тебе надо всё время вперёд, мимо и – дальше, к новым открытиям; хватило б только духу открывать

Однажды, чуть отклонившись влево от маршрута «школа – дом», я углубился в лиственную часть леса и на пологом взгорке наткнулся на четыре дерева, выросших в паре метров друг от друга по углам почти правильного квадрата.

Гладкие широкие стволы без сучьев уходили вверх, где на высоте пяти-шести метров виднелся помост, куда вели перекладины из обрубков толстых сучьев, приколоченных к одному из деревьев в виде лестницы.

Кто и зачем устроил такое? Не знаю. Зато знаю, что у меня так и не хватило духу взобраться на тот заброшенный помост...

Намного легче далось открытие подвального мира, куда я спускался вместе с папой за дровами для нагрева воды в титане перед купанием.

Лампочки освещения в подвале были повывинчены и папа брал с собой фонарик c рычажком упруго торчащим из рукоятки. Стискиваешь фонарик в ладони и рычажок, сопротивляясь, втапливается внутрь, ослабишь нажим – он выдвигается обратно. Вот так и качай, чтобы внутри рукоятки зажужжала динамо-машинка, дающая ток лампе фонарика. Чем быстрее раскрутишь жужжливую динамку, тем ярче свет фонаря.

Кружок света скакал по стенам и по бетонному полу коридора налево от лестницы, в самом конце которого находился наш подвал. Стены коридора дощатые, и двери в них тоже из досок, с молча висящими замками.

За нашей дверью открывалась квадратная комната с двумя глухими бетонными стенами и деревянной перегородкой от соседней секции подвала.

Отперев замок, папа включал в нашем подвале яркий свет – из темноты выскакивала поленница нарубленных дров под стеной и всякие хозяйственные вещи на гвоздях и полках: санки, лыжи, инструменты.

Одно полено папа измельчал топором на щепки для растопки титана; эти щепки и пару дровин нёс я, а он прихватывал целую охапку.

Иногда папа что-то строгал или пилил в подвале, а я, прискучив ожиданием, выходил в коридор с узкой зарешечённой канавкой вдоль бетонного пола.

Через распахнутую дверь лампочка бросала чётко очерченный прямоугольник света на противоположный отсек, а дальний конец коридора, откуда мы пришли, терялся в темноте; но я нисколько не боялся, ведь за спиной работает папа в чёрном матросском бушлате с двумя рядами маленьких якорьков на медных пуговицах...


стрелка вверхвверх-скок