автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Вскоре после нашего возвращения мама взяла с собой Сашу и Наташу и поехала в свой отпуск на Украину в город Конотоп.

Мы опять остались с папой одни и на обед он готовил вкусные макароны по-флотски и рассказывал, что на кораблях многие команды подают сигналом трубы. Сигналы эти не просто: «ду-ду-ду-дý ду-ду-ду-дý», как пионерский горн с барабаном на торжественной линейке, а особые мелодии.

Например, в обед труба поёт: «бери ложку, бери бак и беги на полубак». Бак – это котелок, куда матросу выдают обед, а полубак – та часть палубы, где кок выдаёт его. У штатских «кок» это – повар.

Папа научил меня и другим морским словам, например, что клотик на корабле это – самый верхний кончик мачты.  И когда хотят подшутить над молодым матросом, ему дают чайник и посылают принести чай с клотика, а он не знает что оно такое, ходит по кораблю с чайником и спрашивает где это, а бывалые моряки направляют его от одного борта к другому, или в машинное отделение, для смеху.

Ещё папа рассказывал, что некоторые зэки до того втягиваются в лагерную жизнь, что уже не могут жить на воле. У одного рецидивиста закончился срок так он попросил начальника не выпускать его, оставить в лагере, но тот ответил:

— Закон есть закон – уходи.

Вечером рецидивиста привезли обратно в лагерь, потому что он убил человека в ближней деревне. И убийца кричал:

— Говорил я тебе, начальничек! Из-за тебя душу невинную пришлось загубить!

На этих словах у папы глаза смотрели куда-то вбок и вверх, и даже голос как-то менялся...

Некоторые книги я перечитывал по нескольку раз, не сразу, конечно, а спустя какое-то время. В тот день я перечитывал книгу рассказов про революционера Бабушкина, которую мне подарили в школе в конце учебного года за хорошую учёбу и активную общественную жизнь. Он был простым рабочим и трудился на богатеев-заводчиков, пока не стал революционером, а во время революции 1905 года пропал без вести.

Когда папа позвал меня обедать, я пришёл на кухню, сел за стол и, кушая суп, сказал:

— А ты знаешь, что на Путиловском заводе один раз рабочих заставили трудиться сорок восемь часов подряд?

На что папа ответил:

— А ты знаешь, что твоя мама поехала в Конотоп с другим дядей?

Я поднял голову от тарелки, папа сидел перед нетронутым супом и смотрел на занавеску в кухонном окне. Мне стало страшно, я заплакал и сказал:

— Я убью его!

Но папа, всё так же не сводя с занавески глаз, ответил:

— Не-ет, Серёжа, убивать не надо.

Голос у него чуть гнусавил, как у того рецидивиста-душегуба...

Потом папа попал в Госпиталь Части и на кухню два дня приходила новая соседка из бывшей квартиры Зиминых, а на третий вернулась мама и мои брат с сестрой.

Мама пошла навестить папу в Госпитале и взяла меня с собой. Папа вышел во двор в больничной пижаме, в которые там всех переодевают, и мне сказали идти поиграть.

Я отошёл, но не слишком далеко и слышал, как мама негромко и быстро что-то говорила папе, а он только смотрел перед собой и монотонно повторял одни и те же слова: «дети вырастут – поймут».

(...когда я вырос, то понял, что из Конотопа опять пришло письмо с доносом, но не в Особый отдел, а моему отцу.

Зачем? Ведь это не сулило доносителю расширения жилищных условий, или каких-либо других улучшений быта. Или, может, просто по привычке? А может что и не соседи вовсе...

Просто когда людям плохо, они думают что полегчáет, если сделать плохо кому-то ещё. Не думаю, что это срабатывает, но знаю, что такие есть.

У брата с сестрой я ни тогда, ни позже в жизни, ничего не спросил про дядю, ездившего с ними в Конотоп, хотя теперь знаю, что так оно тогда и было. А вместо пассивной обороны, мама активно указывала на папино непутёвое поведение на отдыхе в крымском санатории, куда он предыдущим летом ездил один по профсоюзной путёвке.

Там он повёл себя настолько легкомысленно, что даже не догадался избавиться от улик на своём нижнем белье и маме потом пришлось отстирывать эти улики в машинке «Ока»...)

Потом папа выписался из Госпиталя и мы стали жить дальше...

В школе наш шестой класс перевели обратно на на второй этаж главного корпуса. За чтением книг и телевизором, времени для домашних заданий у меня, практически, не оставалось, учителя меня стыдили, но продолжали ставить хорошие оценки, просто по инерции.

В общественной жизни я исполнил роль коня в инсценировке приготовленной силами пионерской дружины школы. Эта роль мне досталась потому, что папа сделал большую лошадиную голову из картона и я в ней выходил на сцену изображая конский пéред. Мои руки и плечи скрывала большая цветастая шаль и под ней же прятался второй мальчик, в согнутом виде, который держался сзади за мой пояс и исполнял роль задних ног.

Конь в сценке ничего не говорил и появлялся только как кошмарное видение с целью напугать лентяя, чтобы тот начал хорошо учиться. Мы выступили в спортзале школы, в Клубе Части и даже выезжали на гастроли за Зону – в клуб деревни Пистово. Повсюду появление коня на сцене вызывало оживление среди зрителей...

Помимо кино в Клубе Части я иногда ходил на фильмы в Доме офицеров – когда родители давали мне деньги на билет. Там я впервые посмотрел французскую экранизацию «Трёх Мушкетёров».

Народу собралось как никогда. В толпе перед зрительным залом ходили нехорошие слухи, будто фильм не привезли и вместо него покажут что-то другое, чтоб не пропадать билетам.

На стене вестибюля висел многометровый портрет маршала Малиновского при всех его орденах и медалях, которых у него столько, что на кителе не осталось свободного места – награды свисали даже ниже пояса, как кольчуга. Глядя на маршала в медальном панцире, я думал, что ни на что другое не пойду, даже если не вернут деньги за билет.

Однако, тревога оказалась ложной и счастье длилось, под звон шпаг, целых две серии в цвете...

Освоение Библиотеки Части шло весьма успешно. Мало того, что меня давно перестали пугать картинки в прихожей, так я ещё стал заправским полколазом.

Поскольку шкафы с книгами стояли довольно тесно, я наловчился взбираться на самый верх, до потолка, упираясь ногами в полки по обе стороны от узких проходов; не скажу, что на недосягаемых прежде высотах нашлись особые книги, однако, приобретённые навыки альпинизма повышали моё самоуважение. Как и в том случае, когда Наташа отвлекла меня от диванного чтения известием, что в подвале соседнего дома обнаружена сова. Конечно, я сразу же выбежал вслед за сестрой.

Это был подвал углового дома, и тамошний коридор освещала одинокая лампочка, чудом уцелевшая во время шпоночных воен. В конце коридора, под проёмом в приямок, на полу сидела крупная птица, куда больше совы – целый филин, он покачивал ушастой головой с загнутым клювом. Понятно, почему малыши не решались подойти.

Я действовал не раздумывая, как будто каждый день общался с филинами – снял свою клетчатую рубашку и накинул её на птицу, а затем приподнял с пола за когтистые ноги; филин не сопротивлялся под покровом моей одежды. Ну, а куда же его ещё, если не к нам домой? Тем более, что я не одет.

Мама не согласилась держать дома такого великана, хотя у соседей Савкиных в квартире жила здоровенная ворона. Но мама сказала, что бабушка Савкиных целый день подтирает вороний помёт, а у нас кто будет, если все на работе и в школе?

Скрепя сердце, я пообещал на следующее утро отнести филина в школьный Живой Уголок, где жили белка и ёж в клетках, но пока пусть посидит в ванной.

Чтоб он подкрепился, я отнёс в ванную краюху хлеба и блюдце с молоком. Филин сидел в углу на плиточном полу и даже не взглянул на пищу. Выходя, я погасил свет в ванной комнате, надеясь, что он и в темноте найдёт, ведь это ночной хищник.

Утром оказалось, что филин так ни к чему и не притронулся. Пока мы завтракали на кухне, свет в ванной оставался включён, но это не прибавило ему аппетита, я взял птицу за ноги и понёс в школу.

Наверно, филинам неудобно висеть вниз головой, поэтому он подворачивал её кверху, насколько пускала шея. Иногда я отдавал свой портфель брату и нёс птицу двумя руками в нормальном положении.

Когда с пригорка завиднелась школа, голова у филина обвисла вниз и я понял, что он сдох.

Я даже несколько обрадовался, что ему не придётся жить в неволе Живого Уголка, отнёс его подальше от тропы и спрятал в кустах, потому что однажды видел на Бугорке ястреба повешенного там на толстом суку старого дерева. Мне не хотелось, чтобы у моего, пусть даже и мёртвого, филина выдирали перья или как-то ещё издевались.

Мама потом сказала, что он, наверное, умер от старости, потому-то и в подвал залез.

(...но я думаю всё это случилось для того, чтобы мы с ним встретились – он был посланцем мне, а в чём заключалось послание я пока ещё не разгадал. Птицы, они ведь не только просто птицы, об этом ещё и авгуры знали...

Мой дом в Степанакерте расположен на склоне глубокого оврага позади роддома; самый крайний дом в тупике, практически, на отшибе.

Как-то, возвращаясь домой я увидел в траве птицу, чуть больше воробья, сквозь сухую траву рядом с тропкой она продиралась нетвёрдыми шагами, словно тяжко раненная, и волочила крылья позади себя. Я просто прошёл мимо – слишком много своих проблем.

На следующий день мне стало известно, что именно в тот момент неподалёку в овраге зарезали молодого человека – наркушные разборки.

Та птица была душой убитого и ничто меня в этом не переубедит...)


стрелка вверхвверх-скок