автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Вероятно, стремление укрепить свой пошатнувшийся авторитет и самоуважение, а может и ещё какие-то (уже напрочь забытые мною) причины подтолкнули к тому, что однажды, когда в комнате свет был уже выключен на ночь, но Сашка с Наташкой, уложенные спать «валетом» на широченном дерматиновом диване, продолжали хихикать и брыкаться друг с дружкой, пользуясь тем, что баба Марфа, занятая шёпотом поверх своей койки в пустой угол под потолком, не может их осадить, я неожиданно подал голос с раскладушки:

— Бабка, а ты знаешь, что Бог — сопляк?

Шёпот мгновенно оборвался, из темноты раздались громкие угрозы сковородой, которую черти в аду раскалят докрасна и заставят меня лизать, но я лишь нагло хохотал и, ободрённый благоговейной тишиной сменившей возню на диване, повторял:

— Всё равно, твой Бог — сопляк!

Наутро баба Марфа со мной не разговаривала, а когда в конце дня я вернулся из садика, Наташа подробно сообщила, что утром, когда папа пришёл с работы после третьей смены, бабка всё ему рассказала и плакала на кухне; сейчас родители ушли куда-то в гости, но мне  влетит, да ещё  как, и это точно!

На мои заискивающие попытки начать диалог баба Марфа отвечала молчанием и вскоре ушла на кухню.

Хлопнула входная дверь, в прихожей раздались голоса родителей; они переместились на кухню, где продолжили говорить—через дверь комнаты не разобрать о чём—всё громче и громче, пока дверь детской не распахнулась перед папой.

— А? Над взрослыми измываться? Я тебе дам «сопляк»!

Руки его выдернули из пояса брюк узкий чёрный ремень с блеснувшим прямоугольничком пряжки. Взмах — и меня ожгло незнаемой болью. Ещё. Ещё. И я, извиваясь, закатился под бабкину койку, спрятаться от ремня.

Папа схватил за прутья спинки и мощным рывком выдернул койку в центр комнаты. Матрас с постелью остались под стеной.

Чтоб не лишиться укрытия под чешуйчато-пружинной сеткой койки, которую папа дёргает туда-сюда, охлёстывая с обеих сторон, я, с неведомо откуда взявшейся прытью, скачу на четвереньках не отставая от прядающей над головою сетки и вплетаю свой вой и вопли: «папонька родненький! не бей! не буду! никогда больше не буду!» в его осатанелое: «гадёныш! сопляк!»

Из кухни прибегают мама и бабушка, мама вскрикивает: «Коля! Не надо!» и подставляет руку под удар ремнём, бабушка тоже что-то голосит и они уводят папу из комнаты.

Я, жалко скуля, тру отхлёстанные места и прячу глаза от младших, которые окаменело молчат, вжавшись в спинку дивана...

Во дворе мы играли в классики — пять пар квадратов, начерченные мелом на бетоне дорожки.

Для начала надо вбросить битку — круглую жестяночку от обувной ваксы, набитую песком для увесистости, в нижний слева классик, впрыгнуть туда же на одной ноге, подобрать битку с земли и продолжить скачку (не больше одного прыжка на каждый классик) до десятого, чтоб выпрыгнуть на волю, где можно ходить двумя ногами. Если всё сошло удачно и ты не наступил — даже отдалённо — ни на одну черту, то начинай новый круг со следующего классика.

После того как твоя битка побывала во всех (с первого по десятый) классиках, можешь занять один из них под свой домик и в ходе дальнейшей игры чувствовать себя в этом квадрате как дома, становясь на обе ноги для отдыха.

Ну, а если битка не попала куда надо, или несколько игроков вдруг заорали, что твой сандалет задел черту, то в игру вступает следующий, а ты становишься зрителем ревностно следящим за его одноногой скачкой...

Ещё были игры с мячом.

Например, бить его о землю одной рукой, выговаривая на каждый удар по одному слову:

— Я!.. знаю!.. пять!.. имён!.. девочек!..

На каждый из дальнейших шлепков по его резиновому боку надо назвать одно девочкóвое имя, любое, но без остановок, чтобы набралось пять и все, конечно, разные.

Затем, подряд и не снижая темпа, шли пять имён мальчиков, пять цветков, пять животных и т. д., и т. п., покуда мячик не отскочит куда попало и ударится о землю сам по себе, без сопроводительного речитатива, или игрок собьётся в своих перечислениях...

Игра в подскоки не требует интеллектуальной подготовки, но и для неё нужен мяч, ударив им о розовато-выцветшую штукатурку стены дома (возле угла, подальше от окна в первом этаже) нужно угадать место падения мяча и на излёте перескочить над ним, широко раздвинув ноги, чтоб он тебя не задел, а игрок за твоей спиной подхватывает отскочивший от земли мяч и снова бросает его в стену — уже для своего подскока и твоего перехвата, впрочем,  участников может быть несколько, но тогда жди свою очередь.

Эта игра завораживала меня своей бесконечностью, подобно тем картинкам на красном боку огнетушителя, что мельчают с каждым кувырком...

Играли мы и вне двора, перейдя пустынную дорогу-периметр к дощатым воротам мусорки обнесённой высоким сплошным забором, рядом с которой в зелёной траве бугрилась большая куча песка, должно быть, ещё с тех времён, когда бетонировали площадку под железные ящики для мусора.

В том песке мы играли, как любые другие дети в любой другой песочнице, хотя была и специальная игра, наверняка утраченная в сменах поколений. В той игре надо было зачерпнуть пригоршню песка, чтоб высоко его подбросить, а когда будет возвращаться, поймать в ладонь, сколько получится. Над уловом надо было произнести:

— Ленину – столько!

Пойманный песок подбрасывался во второй раз, чтоб ловить снова, но теперь уже следовало приговаривать:

— Сталину – столько!

После третьего подброса песок никто не ловил, а даже и наоборот — прятали руки за спину, а потом ещё и хлопали ладонью о ладонь, чтоб не осталось и песчинки:

— А Гитлеру – вот столько!

Мне казалось не слишком честным, что последнего в троице оставляют совсем обездоленным и однажды, играя в одиночку, я нарушил правила и поймал щепотку песка даже для Гитлера, хотя и знал, что он плохой...

Кроме того, мы сооружали секреты по краям далеко расплывшейся песчаной кучи — выскребали мелкую ямку, не глубже чашки, и выкладывали её дно головками от собранных в траве цветов, чтобы накрыть их осколком стекла. Прижатые стеклом цветы казались ещё красивей, потом ямку заполняли и заравнивалась песком. Уходя домой, мы договаривались проверить секреты на следующий день, но либо забывали, либо шёл дождь, а потом мы уж не могли их найти и делали другие...

Однажды сильный дождь захватил меня в одной из круглых беседок посреди двора. Даже не дождь, а гроза.

Чёрная туча навалилась на весь целый двор и сразу стемнело будто к ночи, а все бывшие в беседке взрослые и дети побежали вдоль дорожек кто куда, каждый к своему подъезду, только я замешкался над забытой кем-то книжкой с картинками про трёх охотников, как они бродят по горным лесам с длинными ружьями. И тут из темени наверху хлынул водопад. О том, чтобы бежать под таким потопом до подъезда, даже подумать было страшно, оставалось одно — ждать пока он кончится.

Гроза разразилась невиданная: молнии рассекали небо из края в край квартала, беседка подпрыгивала от громовых раскатов и, под порывами ветра, вода захлёстывала до середины бетонного круга её пола. Я перенёс книгу на лавку вдоль подветренной стороны, но и туда добивали шальные каплищи. Было жутко, одиноко и холодно.

Когда гроза миновала и тёмные, в клочья подранные тучи расступились, открывая синь неба, оказалось, что день вовсе не кончился, а от подъезда бежит Наташа с ненужным уже зонтом, потому что мама послала её звать меня домой.

— Мы знали, что ты тут,– запыханно сказала она.– Тебя вначале было видно...


стрелка вверхвверх-скок