автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ детство

Ближе к осени мама начала обучать меня чтению Азбуки.

В ней было больше картинок, чем слов и буквы низались на чёрточки, чтоб легче складывать в слова, но те никак не хотели складываться.

Порою, чтоб сократить азбучные муки, я пытался встать на путь обмана и, взглянув на картинку, выговаривал:

- Лы-у-ны-а… Луна!

Но мама отвечала:

- Не ври, это «ме-сяц».

Пришлось, пыхтя, складывать слоги в слова и через несколько недель я уже мог нараспев читать тексты в конце книги, где комбайн жнёт колосья в колхозном поле…

Заявление Юрия Гагарина на встрече с журналистами о том, что пока он летал, то никакого Бога в небесах не видел, на бабушку никак не повлияло.

Она начала вести скрытную анти-атеистическую пропаганду среди малолетнего меня.

Что Бог, мол, всё может, всё знает и запросто сделает чего захочешь, если хорошо попросить.

Всего и делов-то — регулярно ему молиться.

Зато потом, в школе, с Божьей помощью, всё пойдёт как по маслу: попрошу пятёрочку — получу пятёрочку.

И я — дрогнул, поддался её агитации, хотя продолжал таиться и внешне ничем не показывал, что я стал верующим.

При такой скрытности не у кого было учиться что именно должен делать верующий и обряды пришлось изобресть самому.

Спускаясь играть во двор, я на минутку заскакивал в самое укромное место в подъезде — позади подвальной двери — и не шепотом даже, а просто в уме, говорил:

- Ладно, Бог, ты сам всё знаешь. Видишь — крещусь вот.

И накладывал крестное знамение примерно в области пупка.

Однако, когда до школы оставалось не больше недели, что-то во мне взбунтовалось и я стал богоотступником.

Я отрёкся от Него.

Причём в открытую, громогласно и не не таясь.

Я вышел в поле рядом с мусоркой, через дорогу от нашего дома, и проорал что есть мочи:

- Бога нет!

Это был крик в пустоту и вечернюю тишь — вокруг ни души, но, на всякий случай, я принял меры предосторожности и рассудил, что если всё же кто-то услышит, например, случайно стоя позади забора мусорки, то сразу ведь подумает: «Ага! Раз кричит, что нету, значит перед этим думал, что есть!»

А это же стыдно для мальчика, который на днях станет школьником.

Поэтому вместо чётко оформленных слов богохульного отречения я кричал неуличимо, одним гласным звуком:

- Ы-ы ы!

Ничего не произошло.

Вновь задрав голову, я повторил вопль и затем, в виде финальной точки своим отношениям с Богом, плюнул в небо.

Ни грома, ни молнии не последовало, и лишь на моё обращённое к небу лицо осели измельчённые капельки возвращающегося плевка.

Не точка, так многоточие — не велика разница.

И облегчённый освобождением я пошёл домой...

( … микрослюнные осадки, окропившие, в результате богоборческого плевка в небо, лицо семилетнего меня, неоспоримо доказывали моё неумение делать выводы из личного опыта: подброшенные горсти песка всегда осыпались вниз; а также полное неведение о выводах сэра Исаака Ньютона в его законе на эту же тему — юному атеисту и впрямь пришла пора бултыхнуться в неизбежный поток обязательного школьного образования…)

Нескончаемо долгое лето сжалилось над моей беспросветностью и вручило меня сентябрю, когда, обряженный в синеватый костюмчик с оловянно блестящими пуговицами, с чубчиком подстриженным в настоящей мужской парикмахерской, куда мама накануне сводила меня, чтобы утром, охватив ладонью обёрнутый газетой пучок георгинов из палисадничка папиного друга дяди Зацепина, у которого чёрный мотоцикл с коляской, я пошёл первый раз в первый класс под её присмотром.

Уже и не вспомнить: мама ли вела меня за руку, или всё-таки мне удалось настоять, что я сам буду нести свой тёмно-коричневый портфельчик.

Мы спускались по той же дороге как в детсадик, с которой уже давным-давно исчезли плотные колонны зэков, и в это сентябрьское утро шагали другие будущие первоклассники с их родителями, а также школьники постарше — без сопровождения, вразнобой, разнокалиберными группками и по одному.

Но под горкой мы не свернули на широкую тропу к садику, а пошли прямо к распахнутым воротам казарм учебки, чтобы пересечь и покинуть её двор через боковую калитку, а там подняться по торной тропе между высоких сосен и серых стволов осин на взгорок, за которым опять начинался длинный спуск через лиственный лес, с болотом по правую руку, к короткому, но крутому подъёму на дорогу заходящую в открытые ворота территории школы в периметре забора из брусьев-штакетин.

Внутри периметра дорога вела к бетонным ступеням, что поперечно подымались к бетонной же дорожке в двухэтажное здание школы, с рядами широких окон.

В школу мы не зашли, а зачем-то долго стояли перед входом; большие школьники бегали туда-сюда и взрослые на них кричали за это.

Потом нас, первоклашек, выстроили в одну линию.

Родители остались за спиной, но всё-таки почти рядом, и мы ещё немного постояли со своими цветами и портфелями, пока нам не сказали встать пó-двое и идти за пожилой женщиной в класс.

Мы спотыкливо двинулись, какая-то девочка разревелась и её стали утешать на ходу: ну, что ты, глупенькая?.

Я оглянулся на маму.

Она улыбалась и что-то говорила, но уже не слышно что, и помахала мне рукой.

Черноволосая, красивая и молодая…

Дома мама всем сказала, что Серафима Сергеевна Касьянова очень опытная и очень хорошо, что я попал именно к ней.

Поначалу опытная учительница обучала нас писать карандашом в тетрадях в косую линейку, чтоб вырабатывался почерк с наклоном.

Мы писали нескончаемые строчки палочек и крючочков, из которых в дальнейшем составятся буквы.

Минула целая вечность, прежде чем учительница объявила, что вот наконец мы начинаем писать ручками и завтра надо принести их с собой на уроки вместе с чернильницами-невыливайками и сменным пёрышком про запас.

Такие ручки — изящные деревянные палочки в яркой однотонной окраске и с манжетиком светлой жести на конце, куда вставляется перо, я и без того каждый день приносил с собой в школу в деревянном лакированном пенале с продольной выдвижной крышечкой.

А пластмассовые невыливайки и впрямь удерживали чернила в своих двойных стенках, если случайно опрокинешь, или нарочно перевернёшь кверх тормашками.

Перо обмакивалось в чернильницу, но не слишком глубоко, потому что если набрать на перо слишком много чернил, они стекут на тетрадный лист и получится клякса.

Одного обмака хватает на пару слов, а потом — снова макай.

В школе чернильницы стояли на каждой парте по одной и двое соседей по парте макали туда перья своих ручек по очереди, цокая их кончиками о дно невыливайки.

Кончик у сменных перьев был раздвоен, но половинки, плотно притиснутые друг к другу, оставляли на бумаге только одну тонкую линию (если не забудешь обмакнуть перо в чернильницу), зато при нажиме на ручку они плавно раздвигались, чтобы линия стала пошире.

Чередование тонких и жирных линий с равномерными переходами из одной в другую, запечатлённые в прекрасных образцах учебника по чистописанию, приводили меня в отчаяние своей недостижимостью...

Позднее, уже в третьем классе, я освоил ещё одно применение школьных пёрышек.

Если воткнёшь перо в бок яблока, провернёшь, а потом вытащишь, то в нём останется маленький конус яблочной плоти, а в самом яблоке — аккуратное отверстие, куда можно вставить полученный конусик, предварительно перевернув.

Получилось яблоко с рогом.

Добавляешь ещё и ещё таких рожков, и оно начинает смахивать на морскую мину, или ежа — в зависимости от усидчивости рукодела.

Потом своё художество можно съесть, но вкус яблочного мутанта мне почему-то не нравился...

А год спустя, в четвёртом классе, пёрышки учеников превращались в метательное оружие.

Одна половинка раздвоенного кончика обламывается, а заокругленный конец задней части надо расщепить, чтобы вставить в трещинку бумажный хвостик-стабилизатор для ровного полёта по прямой.

Теперь бросай свой дротик во что-то деревянное: дверь, доску, оконную раму — он там воткнётся колющей половинкой кончика и заторчит.


стрелка вверхвверх-скок