автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Ближе к осени мама начала обучать меня чтению Азбуки. В ней было больше картинок, чем слов и буквы низались на чёрточки, чтоб легче складывались в слова, но они всё равно не хотели складываться. Иногда, чтоб сократить азбучные муки, я становился на путь обмана и, взглянув на рисунок рядом со словом, выговаривал:

— Лы-у-ны-а... Луна!

Но мама отвечала:

— Не ври, это «ме-сяц».

Пришлось, пыхтя, складывать слоги в слова и через несколько недель я уже мог нараспев читать тексты в конце книги, где комбайн жнёт колосья в колхозном поле...

Заявление Юрия Гагарина на встрече с журналистами о том, что пока он летал, то никакого Бога в небесах не видел, на бабу Марфу никак не повлияло. Наоборот, она начала настойчиво и скрытно вести анти-атеистическую пропаганду среди малолетнего меня.

Что Бог, между прочим, может всё-всё-всё, и всё знает и, если хорошо попросить, запросто сделает чего ты хочешь. Всего и делов-то – регулярно ему молиться. Зато потом, в школе, с Божьей помощью, всё пойдёт как по маслу: попрошу пятёрочку – получу пятёрочку...

И я – дрогнул, поддался на её агитации, хотя продолжал таиться и внешне ничем не показывал, что я стал верующим. Такая скрытность не позволяла брать у кого-либо уроки что именно должен делать верующий и как, поэтому обряды пришлось изобресть самому.

Спускаясь играть во двор, я на минутку заскакивал в самое укромное место в подъезде – за дверь на лестницу ведущую в подвал, и не шепотом даже, а просто в уме, говорил:

— Ладно, Бог, ты сам всё знаешь. Видишь же – крещусь вот. – И я накладывал крестное знамение примерно в области пупка.

Однако, когда до школы оставалось не больше недели, что-то во мне взбунтовалось и я стал богоотступником.

Я отрёкся от Него. Отрёкся в открытую, не таясь, громогласно.

Я вышел в поле рядом с мусоркой, через дорогу от нашего дома, и проорал что есть мочи:

— Бога нет!

Крик прозвучал в пустоте, нарушая предвечернюю тишь, и, хотя вокруг не было ни души,  я принял меры предосторожности и рассудил, на всякий случай, что если всё же кто-то услышит, например, случайно стоя позади забора мусорки, то сразу ведь подумает: «Ага! Раз кричит, что нету, значит перед этим думал, что есть!» А это же стыдно для мальчика, который на днях станет школьником. Поэтому вместо чётко оформленных слов богохульного отречения я кричал неуличимо, одним только гласным звуком:

— Ы-ы ы!

Ничего не произошло.

Вновь задрав голову, я повторил вопль и затем, в виде финальной точки своим отношениям с Богом, плюнул в небо.

Ни грома, ни молнии не последовало, и лишь на щёки моего обращённого к небу лица осели измельчённые капельки возвращающегося плевка. Не точка, так многоточие – не велика разница.

И с лёгкой душой, облегчённый освобождением, я пошёл домой...

(...микрослюнные осадки, окропившие, в результате богоборческого плевка в небо, лицо семилетнего меня, неоспоримо доказывали моё неумение делать выводы из личного опыта: подброшенные горсти песка всегда осыпались вниз; а также полное неведение о выводах сэра Исаака Ньютона в его законе на эту же тему – юному атеисту и впрямь пришла пора бултыхнуться в неизбежный поток обязательного школьного образования...)

Нескончаемо долгое лето сжалилось над моей беспросветностью и вручило меня сентябрю, когда, обряженный в синеватый костюмчик с оловянно блестящими пуговицами, с чубчиком подстриженным в настоящей мужской парикмахерской, куда мама накануне сводила меня, чтобы утром, охватив ладонью обёрнутый газетой пучок георгинов из палисадничка папиного друга дяди Зацепина, у которого чёрный мотоцикл с коляской, я пошёл первый раз в первый класс под её присмотром.

Уже и не вспомнить: мама ли вела меня за руку, или мне всё-таки удалось настоять, что я сам буду нести свой тёмно-коричневый портфельчик.

Мы спускались по той же дороге как в детсадик, с которой уже давным-давно исчезли чёрные колонны зэков, хотя солнце светило так же ярко, как и при них, и в это сентябрьское утро по дороге шагали другие будущие первоклассники с их родителями, а также школьники постарше – без сопровождения, вразнобой, разнокалиберными группками и по одному. Но под горкой мы не свернули на широкую тропу к садику, а пошли прямо к распахнутым воротам бараков учебки, чтобы пересечь и покинуть её двор через боковую калитку, а там подняться по торной тропе между высоких сосен и серых стволов осин на взгорок, за которым опять начинался длинный спуск через лиственный лес, с болотом по правую руку, к короткому, но крутому подъёму на дорогу заходящую в открытые ворота территории школы в периметре забора из брусьев-штакетин.

Внутри периметра дорога подходила к бетонным ступеням, от верха которых прямая, и тоже бетонная, дорожке вела к двери в двухэтажное здание школы, с двумя рядами широких окон.

В школу мы не зашли, а долго стояли перед входом, пока большие школьники бегали вокруг и сквозь толпу, а взрослые на них кричали за это. Потом нас, первоклашек, выстроили в одну линию.

Родители остались за спиной, но всё-таки почти рядом, и мы ещё немного постояли со своими цветами и портфелями, пока нам не сказали встать пó-двое и идти за пожилой женщиной в класс. Мы спотыкливо двинулись, какая-то девочка разревелась и её стали утешать на ходу: ну, что ты, глупенькая?.

Я оглянулся на маму. Она улыбалась и что-то говорила, но уже не слышно что, и помахала мне рукой. Черноволосая, красивая и молодая...

Дома мама всем сказала, что Серафима Сергеевна Касьянова очень опытная и очень хорошо, что я попал именно к ней.

Поначалу опытная учительница обучала нас писать карандашом в тетрадях в косую линейку, чтоб вырабатывался почерк с наклоном. Мы писали нескончаемые строчки палочек и крючочков, из которых в дальнейшем составятся буквы.

Минула целая вечность, прежде чем учительница объявила, что вот наконец мы начинаем писать ручками и завтра надо принести их с собой на уроки вместе с чернильницами-невыливайками и сменным пёрышком про запас.

Такие ручки – изящные деревянные палочки в яркой однотонной окраске и с манжетиком светлой жести на конце, куда вставляется перо, я и без того каждый день приносил с собой в школу в деревянном лакированном пенале с продольной выдвижной крышечкой. А пластмассовые невыливайки и впрямь удерживали чернила в своих двойных стенках, если случайно опрокинешь, или нарочно перевернёшь кверх тормашками. Лишь бы только чернильница не была переполнена. К тому же, если на перо наберётся слишком много чернил, они стекут на тетрадный лист и получится клякса. Самое правильное, чтобы чернил в чернильнице было чуть-чуть глубже, чем на полпера, тогда одного обмака хватает на пару слов, а потом – снова макай.

В школе на каждой парте ставилась одна чернильница и двое учеников макали туда перья своих ручек по очереди, цокая их кончиками о дно невыливайки.

Кончик у сменных перьев был раздвоен, однако, плотно притиснутые друг к другу половинки, оставляли на бумаге одну тонкую линию (если не забудешь обмакнуть перо в чернильницу), а при нажиме на ручку половинки кончика плавно раздвигались и ширина линии изменялась в зависимости от прилагаемого усилия.  Чередование тонких и жирных линий с равномерными переходами из одной в другую, запечатлённые в прекрасных образцах учебника по чистописанию, приводили меня в отчаяние своей недостижимостью...

Позднее, уже в третьем классе, я освоил ещё одно применение школьных пёрышек. Если воткнуть перо в бок яблока, провернуть, а потом вытащить, то в нём остаётся маленький конус яблочной плоти, а в самом яблоке – аккуратное отверстие, куда можно вставить полученный конусик, предварительно перевернув. И у тебя получилось яблоко с рогом.

Повторением этой нехитрой операции ты добавляешь рожков яблоку, и оно начинает смахивать на морскую мину, или ежа – в зависимости от усидчивости рукодела. Потом своё художество можно съесть, но вкус яблочного мутанта мне почему-то не нравился...

А ещё год спустя, в четвёртом классе, пёрышки учеников превращались в метательное оружие. Для этого нужно обломить одну из половинок раздвоенного кончика, а заокругленный конец задней части пера, которая обычно вставляется в манжетку ручки, следует расщепить и вставить в образовавшуюся трещинку бумажный хвостик-стабилизатор для равномерного полёта по прямой. Теперь бросай свой дротик во что-то деревянное: дверь, классная доска, оконная рама – вполне сгодятся, он в них воткнётся оставшейся половинкой кончика и – заторчит...


стрелка вверхвверх-скок