автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Зато мама читала книги. Она относила их на работу, заполнять свои смены дежурства на насосной станции. Эти книги она брала в библиотеке Части (потому что мы жили не только на-Объекте-в-Зоне-и-в-Почтовом-ящике, но ещё и в войсковой Части номер такой-то, что и делало слово «Часть» ещё одним из названий нашего места жительства).

В Библиотеку Части приходилось шагать и шагать, не меньше километра, сначала под гору по дороге из бетонных плит, а когда её внизу пересечёт асфальтная, бетон сменяется грунтовой улицей между рядами деревянных домов с невысокими палисадниками, по которой надо идти всё время прямо к Дому офицеров и, не доходя метров двести, свернуть направо, к одноэтажному, однако, кирпичному зданию Библиотеки Части.

Иногда мама брала меня с собой и пока она обменивала книги в глубине здания, я дожидался в широкой пустой передней комнате с плакатами про ядерный взрыв и атомную бомбу в разрезе (ведь мы жили на Атомном Объекте).

Кроме плакатов про бомбу на стенах были ещё фотографии как готовят диверсантов НАТО, и на одной из них диверсант, вспрыгнув на спину часовому, раздирал его губы пальцами своих рук. От этой картинки становилось жутко, но не смотреть на неё я не мог и думал про себя, ну, поскорей бы уж мама пришла с выбранными книгами.

Однажды я набрался смелости и спросил можно ли и мне брать тут книги?

Мама сказала, что, вообще-то, это библиотека для взрослых, но всё же завела меня в комнату, где стоял тумбовый стол нагруженный пирамидами разнообразно толстых книг, настольная лампа с краю светила в книгу на коленях женщины-библиотекаря, потому что на столе уже не оставалось места, и мама ей сказала, что совсем не знает что со мной делать, потому что я перечитал уже всю библиотеку в школе.

С тех пор я стал ходить в Библиотеку Части сам по себе, без мамы; иногда даже обменивал книги для её дежурств, а себе брал по две-три для дивана, на котором читал их вперемешку, разбросанными там и сям: на одном его валике я полз в тыл врага за «языком» вместе с разведчиками группы «Звезда», а перевернувшись к валику в другом конце дивана – утыкался носом в мексиканские кактусы, чтобы скакать через пампасы вслед за белым вождём Майн Рида.

Вот только Легенды и Мифы Древней Греции в синем переплёте, с чёрно-белыми фотографиями греческих богов и героев, я почему-то читал, главным образом, в ванной и уже в сидячем положении – на стульчике возле Титана, в котором горел огонь для нагрева воды в его котле.

За такой диванно лежачий образ жизни папа прозвал меня Обломовым, потому что на уроках русской литературы в своей деревенской школе он запомнил образ этого лентяя...

Зима выпала затяжная; метели сменялись морозом и солнцем; в школу надо было выходить в густых сумерках, чуть ли не затемно.

Но однажды, в оттепельный день, возвращаясь домой из школы и уже на подъёме от казарм для новобранцев к домам Квартала, я увидел непонятную чёрную полосу слева от дороги, свернул туда и, проваливаясь валенками в нехоженый снег, пошёл разобраться. Полоса оказалась проступившей из-под снега землей – проталиной чуть липковатой от влаги.

На следующий день проталина удлинилась и кто-то оставил на ней почернелые еловые шишки, скорее всего прошлогодние. И хотя ещё через день ударил мороз и сковал снег твёрдым настом, а потом опять повалил снегопад и бесследно укрыл темневшую на взгорке проталину, я точно знал: а зима-то – пройдёт...

В середине марта, на первом уроке понедельника, Серафима Сергеевна сказала нам закрыть тетрадки, отложить свои ручки и выслушать её.

Оказывается, позавчера она с дочкой ходила в баню, а вернувшись домой обнаружила пропажу кошелька, со всей её учительской зарплатой. Они с дочкой очень расстроились, и та ей сказала, что разве с такими людьми можно коммунизм построить?

Но на следующий день к ним домой пришёл человек – рабочий бани, который нашёл кошелёк и догадался кто это вечером его потерял, и принёс вернуть.

И Серафима Сергеевна сказала, что коммунизм обязательно будет, и попросила нас запомнить имя этого человека.

(...но я его уже позабыл, потому что «тело – заплывчиво, память – забывчива», как записано в словаре Владимира Даля...)

А в субботу солнце пригревало совсем по весеннему. После школы я быстренько пообедал на кухне и поспешил во двор Квартала на общий субботник.

Люди вышли из домов в ярко сверкающий день и лопатами расчищали от снега бетонные дорожки во всём огромном дворе. Дети постарше нагружали снег в большие картонные коробки и на санках отвозили и сваливали в сторонку, там, где никто не ходит.

Взрослые прокопали глубокие каналы в кюветах, нарезая и вытаскивая лопатами целые кубы подмокшего снизу снега, тёмная вода с журчанием побежала по этим каналам.

Пришла весна и всё менялось каждый день...

Потом нам в школе выдали желтоватые листки табелей успеваемости с нашими оценками по предметам и за поведение, и наступили летние каникулы с каждодневными играми в классики, в прятки и в ножички.

Для игры в ножички нужно найти ровную площадку земли, начертить круг и разделить его на секторы – по числу участников, которые, стоя во весь рост, по очереди бросают нож, чтоб тот воткнулся в землю кого-то из соседей и заторчал там, после чего по направлению вонзённого лезвия проводится черта через весь сектор, деля его надвое, и потерпевший избирает: какой из двух кусков земли разделённых чертою останется ему, а какой отходит воткнувшему.

Игра в "ножички" заканчивается, когда у проигравшего не остаётся достаточно земли, чтобы стоять там хотя бы на одной ножке.

(...«сказка ложь, да в ней намёк...», говорил Пушкин.

Из ощущений той поры я помню сменявшие друг друга ликующую радость и горестное отчаяние, неудержимый азарт и желание победить, а нынче чувствую одно лишь безмерное изумление – как настолько простенькая детская игра сумела отразить самую суть всемирной истории?.. )

Ещё мы играли в спички (именно «в» спички, а не «с» ними).

От сжатой в кулак руки отводится большой палец и между ним и средним суставом указательного вставляется спичка – туго, как распорка. Соперник своею, точно так же зажатой спичкой, упирается в твою – крест-накрест, и победителем становится тот, чья спичка выдержала и не сломалась.

Та же идея, как в цоканье пасхальными яйцами друг об дружку и не нужно дожидаться целый год. Вот почему на эту игру изводился не один коробо́к прихваченных из дому спичек...

Или мы просто бегали, играя в войнушку с криками «ура!» и «та-та-та!.. я тебя убил!», но убитый всё никак не падал, а кричал в ответ: «так я ещё при смерти!», и долго после всё так же бегал и «та-та-такал», прежде чем картинно повалиться в траву.

Боевые действия шли с применением самодельных автоматов из оструганных досочек, некоторые мальчики играли магазинными, из чёрной жести, в которые заряжались специальные боеприпасы – рулончики узеньких бумажных лент с посаженными на них крапушками серы. Эти крапушки громко хлопали, когда пружинный курок ударял по заправленной в автомат ленте. Конечно, это было более завидное вооружение.

Мама купила мне жестяный пистолет и коробочку пистонов – мелких бумажных кружочков с такими же крапушками серы; они бахкала под ударом, из-под курка подымался лёгкий дымок с кислым запахом, но в пистолете пистоны приходилось закладывать по одному для каждого выстрела и после каждого взводить курок для перезарядки.

Однажды я щёлкал пистолетом в куче песка рядом с мусоркой и мальчик из углового дома попросил подарить пистолет ему. Я с готовностью отдал, так было правильнее, ведь он сын офицера – ему нужнее.

Дома мама ни за что не хотела поверить, будто мальчик способен вот так запросто отдать свой пистолет другому, она требовала, чтобы я сказал ей правду и признался, что потерял мамин подарок. Однако, я до того упрямо повторял свою правду, что ей пришлось даже повести меня в угловой дом, в квартиру отца того мальчика.

Офицер начал стыдить своего сына, а мама громко извинялась, потому что она просто хотела проверить и добиться, чтобы я не врал...


стрелка вверхвверх-скок