автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ детство

Зато мама читала книги.

Она относила их на работу, читать в свои смены дежурства на насосной станции.

Эти книги она брала в библиотеке Части (потому что мы жили не только на-Объекте-в-Зоне-и-в-Почтовом-ящике, но ещё и в войсковой Части номер такой-то, что и делало слово «Часть» одним из названий нашего места жительства).

В библиотеку Части приходилось шагать и шагать, не меньше километра, сначала под гору по дороге из бетонных плит, а когда внизу её пересечёт асфальтная, то бетон сменится грунтовой улицей между рядами деревянных домов с невысокими палисадниками, по которой надо идти всё время прямо, к Дому офицеров, и не доходя метров двести, свернуть направо — к одноэтажному, однако, кирпичному зданию Библиотеки Части.

Иногда мама брала меня с собой и пока она обменивала книги в глубине здания, я дожидался в широкой пустой передней комнате с плакатами про ядерный взрыв и атомную бомбу в разрезе (ведь мы жили на Атомном Объекте).

Кроме плакатов про бомбу на стенах были ещё фотографии как готовят диверсантов НАТО, и на одной из них диверсант, вспрыгнув на спину часовому, раздирал его губы пальцами своих рук.

От этой картинки становилось жутко, но не смотреть на неё я не мог и думал: поскорей бы уж мама пришла с выбранными книгами.

Однажды я набрался смелости и спросил можно ли и мне брать тут книги?

Мама сказала, что, вообще-то, это библиотека для взрослых, но всё же завела меня в комнату, где стоял тумбовый стол нагруженный пирамидами разнообразных толстых книг, настольная лампа у него на краю светила в книгу на коленях женщины-библиотекаря, потому что на столе уже не оставалось места, и мама ей сказала, что совсем не знает что со мной делать, потому что я перечитал уже всю библиотеку в школе.

С тех пор я стал ходить в библиотеку Части сам, без мамы; иногда даже обменивал книги для её дежурств, а себе брал по две-три для дивана, на котором читал их вперемешку, разбросанными там и сям: на одном его валике я полз в тыл врага за «языком» вместе с разведчиками группы «Звезда», а перевернувшись к валику в другом конце дивана — утыкался носом в мексиканские кактусы, чтобы скакать через пампасы вслед за белым вождём Майн Рида.

Вот только Легенды и Мифы Древней Греции в синем переплёте, с чёрно-белыми фотографиями греческих богов и героев, я почему-то читал, главным образом, в ванной и уже сидя — на стульчике возле Титана, в котором горел огонь для нагрева воды.

За такой диванно лежачий образ жизни папа прозвал меня Обломовым, которого он запомнил на уроках русской литературы в своей деревенской школе…

Зима была затяжная; метели сменялись морозом и солнцем; в школу надо было выходить в густых сумерках, чуть ли не затемно.

Но однажды, в оттепельный день, возвращаясь домой из школы и уже на подъёме между казармами для новобранцев и домами Квартала, я увидел непонятную чёрную полосу слева от дороги, свернул туда и, проваливаясь валенками в нехоженый снег, пошёл разобраться.

Полоса оказалась проступившей из-под снега землей — проталиной чуть липковатой от влаги.

На следующий день проталина удлинилась и кто-то оставил на ней почернелые еловые шишки, скорее всего прошлогодние.

И хотя назавтра ударил мороз и сковал снег твёрдым настом, а потом опять повалил снегопад и бесследно укрыл темневшую на взгорке проталину, я точно знал: а зима-то — пройдёт…

В середине марта, на первом уроке понедельника, Серафима Сергеевна сказала нам закрыть тетрадки, отложить свои ручки и выслушать её.

Оказывается, позавчера она с дочкой ходила в баню, а вернувшись домой обнаружила пропажу кошелька, со всей её учительской зарплатой.

Они с дочкой очень расстроились, и та ей сказала, что разве с такими людьми можно коммунизм построить?

Но на следующий день к ним домой пришёл человек — рабочий бани, который нашёл кошелёк и догадался кто это вечером его потерял, и принёс вернуть.

И Серафима Сергеевна сказала, что коммунизм обязательно будет, и попросила нас запомнить имя этого человека.

( … но я его уже позабыл, потому что «тело — заплывчиво, память — забывчива», как записано в словаре Владимира Даля…)

А в субботу солнце пригревало совсем по весеннему.

После школы я быстренько пообедал на кухне и поспешил во двор Квартала на общий субботник.

Люди вышли из домов в ярко сверкающий день и лопатами расчищали от снега бетонные дорожки во всём огромном дворе.

Дети постарше нагружали снег в большие картонные коробки и на санках отвозили и сваливали в сторонку, там, где никто не ходит.

Взрослые прокопали глубокие каналы в кюветах, нарезая и вытаскивая лопатами целые кубы подмокшего снизу снега, тёмная вода с журчанием побежала по этим каналам.

Пришла весна и всё менялось каждый день…

Потом нам в школе выдали желтоватые листки табелей успеваемости с нашими оценками по предметам и за поведение, и наступили летние каникулы с каждодневными играми в классики, в прятки и в «ножички».

Для игры в «ножички» нужно найти ровную площадку земли, начертить круг и разделить его на секторы — по числу участников, а потом по очереди бросать ножик, чтоб воткнулся в землю кого-то из соседей и заторчал там, после чего по направлению вонзённого лезвия проводится черта через весь сектор, деля его надвое, и потерпевший избирает: какой из двух очерченных кусков земли остаётся ему, а какой отходит воткнувшему.

Игра в «ножички» заканчивается когда у проигравшего не остаётся достаточно земли, чтобы стоять там хотя бы на одной ножке.

( … «сказка ложь, да в ней намёк…», говорил Пушкин.

Из ощущений той поры я помню сменявшие друг друга ликующую радость и горестное отчаяние, неудержимый азарт и желание победить, а нынче чувствую одно только безмерное изумление — как настолько простенькая детская игра сумела отразить самую суть всемирной истории?.. )

Ещё мы играли в спички (именно «в» спички, а не «с» ними).

От сжатой в кулак руки отводится большой палец и между ним и средним суставом указательного вставляется спичка — туго, как распорка.

Соперник своею, точно так же зажатой спичкой, упирается в твою — крест-накрест, и победа за тем, чья спичка выдержала и не сломалась.

Та же идея, как в цоканье пасхальными яйцами друг об дружку.

На эту игру изводился не один коробо́к прихваченных из дому спичек...

Или мы просто бегали, играя в «войнушку» с криками «ура!» и «та-та-та!.. я тебя убил!», но убитый всё никак не падал, а кричал в ответ: «так я ещё при смерти!», и долго после всё так же бегал и «та-та-такал», прежде чем картинно повалиться в траву.

Боевые действия шли с применением самодельных автоматов из оструганных досочек, некоторые мальчики играли магазинными, из чёрной жести, в них заряжались специальные боеприпасы — рулончики узеньких бумажных лент с посаженными на них крапушками серы.

Эти крапушки громко хлопали, когда пружинный курок ударял по заправленной в автомат ленте.

Мама купила мне жестяный пистолет и коробочку пистонов — мелких бумажных кружочков с такими же крапушками серы; под взведенный курок их приходилось закладывать по одному для каждого выстрела.

Сера бахкала под ударом, из-под курка подымался лёгкий дымок с кислым запахом.

Когда я щёлкал пистолетом в куче песка рядом с мусоркой, мальчик из углового дома попросил подарить пистолет ему и я с готовностью отдал, так было правильнее, ведь он сын офицера — ему нужнее.

Дома мама ни за что не хотела поверить, будто мальчик способен вот так запросто отдать свой пистолет другому, она требовала, чтобы я сказал ей правду и признался, что потерял мамин подарок.

Однако, я до того упрямо повторял свою правду, что ей пришлось даже повести меня к отцу того мальчика.

Офицер начал стыдить своего сына, а мама громко извинялась, потому что она просто хотела проверить и добиться, чтобы я не врал...

стрелка вверхвверх-скок