автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Ещё в то лето у мальчиков нашего двора появились желтоватые стреляные гильзы, которые они приносили со стрельбища в лесу. Мне очень хотелось посмотреть какое оно – стрельбище, но мальчики объяснили, что ходить туда надо по особым дням, когда там нет стрельб, а то не пустят.

Особый день заставил долго себя ждать, но всё-таки наступил, и мы пошли через лес.

Стрельбище оказалось большущей поляной с вырытым в песке котлованом, куда вёл крутой спуск. Дальнюю стену котлована закрывал щит из брёвен, весь исклёванный пулями, с парой забытых на нём бумажных мишеней—силуэты голов на плечах—издырявленных вдоль и поперёк.

Гильзы приходилось долго отыскивать в песке под ногами. Они были двух типов – продолговатые, автоматные, с узкой шеей, и мелкие ровные цилиндрики от пистолета ТТ. Находки громко приветствовались и тут же шли на выменивание других гильз друг у друга.

Мне совсем не везло и я завидовал более находчивым мальчикам, чьи радостные всклики тонули в жутковатой тиши стрельбища, недовольного нашим набегом в запретное место...

Дальний край поляны пересекала траншея, как на поле боя, где сыпучий песок стен сдерживался щитами из досок.

Через всё это поле и поперёк траншеи, тянулись рельсы узкоколейки, по которым из конца в конец ездила тележка послушная тросу ручной лебёдки и, громыхая железом колёс, возила на себе огромный макет танка из фанеры.

Мальчики начали играть с макетом. Я тоже посидел разок в траншее, пока по рельсам над головой прокатывает фанерный танк, а потом пошёл на край поля – откуда меня позвали, чтобы помогал.

Мы тянули за провисающий трос, подтаскивая его к горизонтальному блоку, чтобы у мальчиков на дальней стороне поля боя легче крутилась лебёдка, приводящая в движение тележку с танком. В какой-то момент я зазевался и не успел отдёрнуть руку – стальной толстый трос закусил  мой мизинец, втягивая его в ручей блока.

Боль в защемлённом пальце выплеснула из меня громкий вопль и фонтаном брызнувшие слёзы. Ребята на дальней стороне, слыша моё уююканье и крик мальчиков рядом со мной: «стой! палец!», сумели остановить лебёдку, когда до выхода из ручья блока оставалось  сантиметра два, и начали крутить в обратную сторону, протаскивая мой мизинец туда, где он изначально был заглочен.

Безобразно сплющенный, почернелый палец, перемазанный кровью лопнувшей кожи, медленно вызволился из пасти блока. Он мгновенно распух и его обмотали моим носовиком, и сказали, чтоб я скорее бежал домой. И я побежал через лес, чувствуя горячие толчки пульса в пожёванном пальце...

Дома мама, ничего не спросив, велела сунуть мизинец под струю воды из крана над кухонной раковиной, несколько раз согнула и разогнула его и, смазав щипучим йодом, натуго забинтовала, превратив в толстый негнущийся кокон, в котором всё же продолжали отдаваться удары сердца.

Она сказала мне не реветь, как коровушка, потому что до свадьбы заживёт...

(...и вместе с тем, детство отнюдь не питомник садомазохизма: «ай, мне пальчик защемили! ой, я головкой тюпнулся!» Просто некоторые встряски оставляют более глубокие зарубки в памяти.

Жаль, что в памяти, заполненной наказами забрать стирку из прачечной и не забыть поздравить шефа с днём рожденья, не удержалось то восхищенье непрестанными открытиями, когда в песчинке, прилипшей к лезвию перочинного ножа, заключены неисчислимые миры и галактики, когда любая мелочь, чепуховинка, неясный шум в приложенной к уху морской ракушке есть обещаньем и залогом далёких странствий и головокружительных приключений.

Мы вырастаем, наращивая защитную броню, доспехи необходимые для преуспеяния в мире взрослых: я – халат доктора, ты – куртку гаишника; каждый из нас – нужный винтик в машине общества, у каждого отстругнуты ненужности вроде замираний перед огнетушителем, или рассматривания лиц из морозных узоров на оконном стекле...

Сейчас на пальцах моих рук найдётся несколько застарелых шрамов: вот здесь от ножа, не туда крутанулся, этот вообще приблудный – не помню откуда он, а тут топором тюкнуто; и только на мизинцах чисто, и следа не осталось от той трособлочной травмы.

«Память – забывчива, тело – заплывчиво»

Но, эй! Мне известны строки посвежее; совсем недавно и очень даже неплохо кем-то спето: «лето – это маленькая жизнь»...)

В детстве не только лето, а и всякий день – маленькая жизнь. В детстве время заторможено – оно не летит, не течёт, и даже вообще не движется, если не подпихнёшь. Бедняги детишки давно бы пропали, пересекая эту безграничную пустыню застывшего времени раскинувшуюся в начале их жизней, если бы не приходили на выручку игры.

А в то лето, когда играть надоедало, или не с кем было, у меня уже имелось прибежище посреди пустыни, подобное «домику» при игре в классики.

Книги на диване...Вот где жизнь бурлит приключениями героев Беляева, Гайдара, Жюль Верна! Правда, для приключений годится не только диван. Один раз я целый летний день провёл на балконе, снаружи комнаты родителей, читая книгу про доисторических людей – чунга и пому.

На них была шерсть, как на животных, и они жили на деревьях. Потом случайно обломившийся сук помог оборониться от тигра и они начали носить с собой палку. Потом случился большой пожар и наступило ледниковое похолодание.

Племя бродило в поисках пищи, училось добывать огонь и разговаривать друг с другом. В последней главе постарелая пома не смогла больше идти и отстала от племени, и её чунг остался рядом с ней – замерзать в снегу. А их дети пошли дальше, они уже стали взрослыми и не такими мохнатыми, как родители, а от холода защищались шкурами других животных...

Книга была не очень толстая, но я читал её целый день, пока солнце, поднявшись слева—позади леса за домами Квартала—неприметно передвигалось по небу, чтобы уйти за соседний квартал справа. В какой-то момент, наверное, чтоб отдохнуть от безотрывного чтения, я протиснулся меж вертикальных железных прутьев под перилами балкона и стал прохаживаться по бетонной кромке по ту сторону ограждения. Это совсем не страшно, ведь я крепко хватался за прутья, как чунг и пома, когда ещё жили на деревьях.

Но проходивший внизу незнакомый дяденька отругал меня и велел залезть обратно, и ещё пригрозил, что скажет моим родителям. Их дома не оказалось и он пожаловался соседям с первого этажа, а те потом наябедничали маме и она взяла с меня обещание никогда больше не делать так...


стрелка вверхвверх-скок

<