автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




На зимних каникулах я узнал, что мальчики из наших двух кварталов по субботам ходят в Полк смотреть кино в клубе части.

Полк – это где солдаты продолжали службу после окончания школы новобранцев. Идти туда в первый раз было немного страшновато, потому что среди детей ходили неясные слухи будто в лесу какой-то солдат задавил девочку, как и зачем непонятно, но он наверняка был чёрнопогонником, а в Полку все солдаты – в красных погонах.

Дорога туда та же, как в школу, но только мимо неё и – дальше, по широкой тропе под высокими елями, а потом всё прямо и прямо, пока не выйдешь на асфальт шоссе, и по нему подняться к воротам, где стоят часовые, но мальчиков они не останавливают и можно идти к зданию с вывеской Клуб Части.

Внутри Клуба тянулся длинный коридор с тремя двустворчатыми дверями влево, а на стене между ними и между окнами в стене направо, висели картинки с портретами солдат и офицеров и с кратким описанием их беззаветных подвигов и героической смерти для защиты нашей Советской Родины.

За широкими дверями открывался огромный зал из белых стен без окон, с рядами прибитых к полу кресел из фанеры, проход от дальней задней стены до сцены делил зал пополам, а между раздвинутых кулис высокой сцены белел туго натянутый экран.

Солдаты заходили группами, стуча сапогами по доскам крашенного пола, громко окликали друг друга и понемногу заполняли зал своею однородной массой и слитным гулом разговоров.

Время тянулось очень долго, на побелённых стенах никаких картинок не было и я в очередной раз перечитывал надписи на красном кумаче двух плакатов по обе стороны от сцены, за которыми прятались чёрные ящики динамиков.

На левом плакате жёлтая рамочка охватывала портрет головы человека в широкой бороде и длинных волосах вместе с его словами: «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот, кто не страшась усталости карабкается по её каменистым тропам, достигнет её сияющих вершин.» И подпись – К. Маркс.

На правом, голова без волос и бородка клинышком ещё до подписи делали ясным, что это Ленин сказал: «Кино не только агитатор, но и великий организатор масс.»

По мере заполнения зала солдатами, мальчики перебирались с первых рядов на сцену, ложились на пол позади экрана и кино смотрели с его обратной стороны – он просвечивался; какая разница проплывёт Человек-Амфибия слева направо или наоборот? А бунтовщик Котовский всё равно убежит прямо из зала суда...

Некоторые мальчики оставались сидеть в зале на подлокотниках между сиденьями. Солдаты их не сгоняли

Иногда по ходу кино от какой-нибудь из дверей раздавался громкий крик в темноте:

— Ефрейтор Сóлопов!

Или же:

— Второй взвод!

Но заканчивался крик одинаково:

— На выход!

Если кино вдруг обрывалось и зал тонул в непроглядной тьме, со всех сторон взвивалась оглушительная стена свиста, грохота сапогов о доски пола и улюлюканья:

— Сапожник!!!!!!!!!!...

После кино мы шли по ночному лесу домой и пересказывали друг другу то, что вместе же недавно смотрели:

— Не! Ну, а как он его двинул! А?

— Не! Не! А тот и не понял, что он там!.

Конечно же, кино показывали не только в Полку, ведь был ещё и Дом офицеров, но там вход по билетам, а значит с родителями, а им некогда.

Правда, по воскресеньям там был бесплатный дневной сеанс для школьников – чёрно-белые сказки, или цветной фильм про пионера-партизана Володю Дубинина...

В одно из зимних воскресений я сказал маме, что хочу выйти во двор.

— Ещё чего! В такую погоду никто не гуляет. Посмотри что творится!

За стёклами кухонного окна теснился сумрак исчёрканный линиями суматошно несущегося снега.

Но я канючил и не отставал, пока мама не рассердилась и сказала, чтоб я уже шёл куда хочу, но всё равно там никого не будет.

Во дворе и впрямь не оказалось ни души. Отворачивая лицо от секущих вихрей снежной крупы, я обогнул дом и пересёк дорогу к полю рядом с забором заколоченной мусорки.

Конечно, и тут совсем никого, ведь себя же я не мог видеть, а видел только рассерженную вьюгу, что хлестала посеревший мир змеящимися полосами колючего снега. Стало одиноко и захотелось домой. Вот только мама скажет: «я же говорила!», а младшие начнут подсмеиваться...

Но тут на дальнем краю поля, где когда-то играли в волейбол, а потом в городки, раздался голос голос из репродуктора на неразличимом в такую непогоду столбе.

— Дорогие ребята! Сегодня мы разучим песню про весёлого барабанщика. Сначала прослушайте её.

И дружный хор ребячьих голосов запел про ясное утро и кленовые палочки, которые берёт в руки весёлый барабанщик.

Песня закончилась и диктор начал раздельно диктовать слова, чтобы слушатели их записывали:

— Встань, по-рань-ше, встань, по-рань-ше, встань, по-рань-ше, толь-ко, ут-ро, за-ма-я-чит, у, во-рот...

И я уже был не один в этом взбураненном мире, где я бродил по сугробам пустого поля, но снег всё равно не мог попасть ко мне в валенки – их плотно облегали тёплые штаны.

Диктор закончил диктовать первый куплет и дал прослушать его снова; потом он диктовал второй, тоже с последующим исполнением, и третий.

— А теперь прослушайте всю песню, пожалуйста.

И нас уже стало много: барабанщик, дети со звонкими голосами, и даже вьюга стала одной из нас и бродила со мной по полю, туда-сюда, только я проваливался валенками в зыбучий мелкий снег под коркой наста, а она плясала поверх него своей колючей крупой.

Когда я вернулся домой, мама спросила:

— Ну, что? Видел кого-нибудь?

Я сказал, что нет, но никто не смеялся...

Одиночная прогулка в большой компании, под диктовку Весёлого Барабанщика, уложила меня в постель с температурой.

Все ушли на работу и в школу, а мне нельзя выходить, даже чтоб отнести книги на обмен в Библиотеке Части, пришлось пойти в спальню родителей и взять с полки в серванте ту, что давно манила своим названием, но отпугивала толщиной – Война и Мир Л.Толстого, в четырёх пузатых томах.

Первая глава меня сперва напугала сплошными страницами французского текста, но когда углядел, что под ним, в примечаниях, идёт перевод – отлегло.

Так что свою болезнь я и не заметил: наскоро проглатывал лекарства и возвращался к Пьеру, Андрею, Пете, Наташе, порой забывая вынуть градусник из подмышки.

Я прочёл все тома, включая эпилог, и только заключительную часть с рассуждениями про предопределения никак не мог одолеть: нескончаемо длинные предложения стояли гладко отвесной стеной – вскарабкиваясь на чуть-чуть, я тут же соскальзывал обратно к её подножию; неприступная стена простиралась в обе стороны и я уже не помнил как добирался сюда, пришлось закрыть не дочитав.

(...пару лет назад я вновь перечитал эти тома уже от корки до корки и сказал: если человек может писать так, как Толстой в заключительной части «Войны и Мира», то нафига нужна вся та беллетристика, включая эпилог?

Не исключаю, что я отчасти выпендривался, но только отчасти...)


стрелка вверхвверх-скок