автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ детство

На зимних каникулах я узнал, что мальчики из наших двух кварталов по субботам ходят в Полк смотреть кино в клубе части.

Полк — это где солдаты продолжали службу после окончания школы новобранцев.

Идти туда в первый раз было немного страшновато, потому что среди детей ходили неясные слухи будто в лесу какой-то солдат задавил девочку, как и зачем непонятно, но точно, что чёрнопогонник, а в Полку все солдаты — в красных погонах.

Дорога туда та же, как в школу, но только мимо неё и — дальше, по широкой тропе под высокими елями, а потом всё прямо и прямо, пока не выйдешь на асфальт шоссе, и по нему подняться к воротам, где стоят часовые, но мальчиков они не останавливают и можно идти к зданию с вывеской Клуб Части.

Внутри Клуба тянулся длинный коридор с тремя двустворчатыми дверями влево, а на стене между ними и между окнами в стене направо, висели картинки с портретами солдат и офицеров и с кратким описанием их беззаветных подвигов и героической смерти для защиты Советской Родины.

За широкими дверями открывался огромный зал из белых стен без окон, с рядами прибитых к полу кресел из фанеры, проход от дальней задней стены до сцены делил зал пополам, а между раздвинутых кулис высокой сцены белел туго натянутый экран.

Солдаты заходили группами, стуча сапогами по доскам пола, громко окликали друг друга и понемногу заполняли зал.

Время тянулось долго, и я в очередной раз перечитывал надписи на красном кумаче двух плакатов по обе стороны от сцены, за которыми прятались чёрные ящики динамиков.

На левом плакате жёлтая рамочка охватывала портрет головы человека в широкой бороде и длинных волосах вместе с его словами:

«В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот, кто не страшась усталости карабкается по её каменистым тропам, достигнет её сияющих вершин.»

И подпись — К. Маркс.

На правом, голова без волос и бородка клинышком ещё до подписи делали ясным, что это Ленин сказал:

«Кино не только агитатор, но и великий организатор масс.»

По мере заполнения зала, мальчики перебирались с первых рядов на сцену, ложились на пол позади экрана и кино смотрели с его обратной стороны — он просвечивался; какая разница проплывёт Человек-Амфибия слева направо или наоборот?

А бунтовщик Котовский всё равно убежит прямо из зала суда...

Некоторые мальчики оставались сидеть в зале на подлокотниках между сиденьями.

В темноте по ходу кино от какой-нибудь из дверей порой раздавался крик:

- Ефрейтор Сóлопов!

Или же:

- Второй взвод!

Но заканчивался крик одинаково:

- На выход!

Если кино вдруг обрывалось и зал тонул в непроглядной тьме, со всех сторон взвивалась оглушительная стена свиста, грохота сапогов о доски пола и криков:

- Сапожник!!!!!!!!!!!………..

После кино мы шли по ночному лесу домой и пересказывали друг другу то, что вместе же и посмотрели:

- Не! Ну, а как он его двинул! А?

- Не! Не! А тот и не понял, что он там!.

Конечно же, кино показывали не только в Полку.

Ещё и в Доме офицеров, но там вход по билетам и, стало быть с родителями, а им же некогда.

Правда, по воскресеньям был бесплатный дневной сеанс для школьников — чёрно-белые сказки, или цветной фильм про пионера-партизана Володю Дубинина...

В одно из зимних воскресений я сказал маме, что хочу выйти во двор.

- Ещё чего! В такую погоду никто не гуляет.

За стёклами кухонного окна теснился сумрак исчёрканный линиями суматошно несущегося снега.

- Посмотри что творится!

Но я канючил и не отставал, пока мама не рассердилась и сказала, чтоб я шёл уже куда вздумается, но всё равно там никого не будет.

Во дворе и впрямь не оказалось ни души.

Отворачивая лицо от секущих вихрей снежной крупы, я обогнул дом и пересёк дорогу к полю рядом с забором заколоченной мусорки.

Конечно, и тут никого, ведь себя-то я не мог увидеть, а видел только, что весь мир стал совсем тёмно-серым, исполосованным метелью колючего снега.

Стало одиноко и захотелось домой.

Вот только мама скажет: «я же говорила!», а младшие начнут подсмеиваться…

Но тут на дальнем краю поля, где когда-то играли в волейбол, а потом в городки, раздался голос голос из репродуктора на неразличимом в такую непогоду столбе.

- Дорогие ребята! Сегодня мы разучим песню про весёлого барабанщика. Сначала прослушайте её.

И дружный хор ребячьих голосов запел про ясное утро и кленовые палочки, которые берёт в руки весёлый барабанщик.

Песня закончилась и диктор начал диктовать слова, чтобы слушатели их записывали:

- Встань, по-рань-ше, встань, по-рань-ше, встань, по-рань-ше, толь-ко, ут-ро, за-ма-я-чит, у, во-рот…

И я уже был не один в этом взбураненном мире, где я бродил по сугробам пустого поля, но снег не мог попасть ко мне в валенки — их плотно облегали тёплые штаны.

Диктор закончил диктовать первый куплет и дал прослушать его снова; потом он диктовал второй, тоже с последующим исполнением, и третий.

- А теперь прослушайте всю песню, пожалуйста.

И нас стало много: барабанщик, дети со звонкими голосами, и даже вьюга стала одной из нас и бродила со мной по полю, только я проваливался валенками в зыбучий снег под коркой наста, а она плясала поверх него своей колючей крупой.

Когда я вернулся домой, мама спросила:

- Ну, что? Видел кого-нибудь?

Я сказал, что нет, но никто не смеялся...

Одиночная прогулка в большой компании, под диктовку Весёлого Барабанщика, уложила меня в постель с температурой.

Все ушли на работу и в школу, а мне нельзя выходить, даже чтоб отнести книги на обмен в Библиотеке Части, пришлось взять из домашней ту, что давно манила своим названием, но отпугивала толщиной — «Война и Мир» Толстого, в четырёх пузатых томах.

Первая глава меня сперва напугала сплошными страницами французского текста, но когда углядел, что под ним, в примечаниях, шёл перевод — отлегло.

Так что свою болезнь я и не заметил: наскоро проглатывал лекарства и возвращался к Пьеру, Андрею, Пете, Наташе, иногда забывая вынуть градусник из подмышки.

Я прочитал все тома с эпилогом и только заключительную часть с рассуждениями про предопределения никак немог одолеть: нескончаемо длинные предложения стояли отвесной стеной — вскарабкиваясь на чуть-чуть, я тут же соскальзывал обратно к её подножию; неприступная стена простиралась в обе стороны и я уже не помнил как добирался сюда, пришлось закрыть не дочитав.

( … пару лет назад я вновь перечитал эти тома уже от корки до корки и сказал: если человек может писать так, как Толстой в заключительной части «Войны и Мира», то зачем понадобилась вся та беллетристика, включая эпилог?

Не исключаю, что я отчасти выпендривался, но только отчасти…)


стрелка вверхвверх-скок