автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Не могу понять отчего в том своём нежном возрасте я нисколько не сомневался, что в будущем совершу нечто такое, из-за чего обо мне непременно будут написаны книги. За что конкретно я не знал, но щёки мои заранее обжигал стыд при мысли, что грядущим описывателям моего детства придётся признать – да, даже и в первом классе школы я всё ещё иногда писялся по ночам, хотя у папы просто зла на меня не хватало, потому что он в мои годы уже не пудил в постель.

Или о том ужасном случае, когда по дороге из школы у меня нестерпимо скрутило живот и я едва успел добежать домой в туалет, но над унитазом всё застопорилось на полдороге—ни туда, ни сюда—как я ни силился, покуда обеспокоенная моим натужным воем бабка не ворвалась из кухни в туалет и, выхватив из мешочка на стене листок нарезанной газеты, выдрала у меня из попы колом застрявшую там какашку.

Ведь невозможно ж написать такое в книге!

(...уже совсем в иной, текущей жизни, моя нынешняя жена Сатэник ездила к гадалке в послевоенные останки города Шуша, когда наш сын Ашот ушёл в побег из местной армии, не вытерпев неуставных отношений к нему со стороны командира его роты и методичных избиений на гауптвахте.

В год рождения Ашота СССР расползался по швам, казалось, всё теперь будет по-новому, и я втихаря надеялся, что пока он вырастет армия станет контрактной – чем чёрт не шутит?

Не пошутил, падлюга.

Командир роты, по кличке Чана, взъелся на Ашота из-за своей личной обиды на несправедливое устройство жизни: его друзья-товарищи по карабахской войне нынче в генералы вышли, бизнес делают, на Лексусах катают свои персональные брюха, а он всё так же прозябает на передовой...

Восемь дней Ашот пропадал неизвестно где, вот Сатэник и поехала к знаменитой гадалке, и та сказала, что всё будет хорошо. Так оно и вышло: Ашот пришёл домой, переночевал и мы отвезли его к месту службы, говорили с дивизионным и полковым начальством, и, после перевода в другой полк, он дослуживал на постах более жаркого района, но уже без сержантских лычек.

Так вот, по ходу гадания, в виде, типа, бонуса, гадалка поделилась информацией, будто бабка моя, на том свете, до сих пор обо мне беспокоится и надо бы поставить ей свечку, а имя у неё почти что «Мария», но как-то чуть-чуть иначе.

Я подивился точности экстрасенсорной угадки – «Марья» и «Марфа» и впрямь очень сходные имена двух сестёр из Евангелия; Лео Таксиль говорит, что их и сам Иисус иногда путал.

Много позже, на девяносто восьмом году жизни, моя бабушка и сама-то уж начала забывать своё имя; в такие дни она обращалась за помощью к дочери:

— Ляксандра, а я вот всё думаю: меня как звать-та?

Ну, а тётка Александра (тоже тот ещё подарочек) ей в ответ:

— Ой, мамань! А я-та и сама не помню. Может – Анюта?

— Не-е... По-другому как-то было...

А через два дня на третий она с гордостью объявляла дочери:

— Вспомнила! Марфа я! Марфа!.

Легко ли всё это распутать гадалке в древнем городе Шуше?

Однако, это я сильно вперёд забежал, потому что в армии сначала должен буду служить я, а в этом письме к тебе у меня ещё и старшая группа детсада не закончилась. Так что, прекращаю очередной разлив «мыслию по древу» на тему младенческой мании величия и возвращаюсь в эпоху завершения детсадного формирования моей личности...)

На дворе стоял 1961 год. Чем он примечателен (помимо моего выпуска из старшей группы детского садика на Объекте)?

Во-первых, как ни переверни эту цифру, всё равно останется «1961».

Ну, и кроме того, в одно из апрельских утр набатным голосом Левитана радио на стене объявило, что через час по московскому времени будет передано важное правительственное сообщение.

Бабка начала вздыхать и украдкой креститься, но когда в указанный срок вся семья собралась в детской, Левитан с ликованием известил о первом полёте человека в космос, в ходе которого наш соотечественник Юрий Гагарин за 108 минут облетел вокруг земного шара и открыл новую эру в истории человечества.

В Москве и других больших городах Советского Союза люди вышли на незапланированную демонстрацию прямо со своих рабочих мест – в халатах и спецовках, с самодельными плакатами в руках: «Ура! Мы – первые!» А на Объекте, в нашей детской, под бодрые марши из радио на стене, папа нетерпеливо объяснял маме и бабушке:

— Ну, и что тут не понять? Посадили его на ракету, он и облетел.

Юрия Гагарина отдельным самолётом везли в Москву, и по пути он из лейтенантов был прямиком произведён в майоры. В аэропорту столицы он спустился по трапу уже с большими звёздами на погонах светлой офицерской шинели и, чётко печатая строевой шаг, пошёл по ковровой дорожке простеленной от самолёта к правительству в плащах и шляпах.

Шнурки его начищенных ботинков развязались и хлёскали по дорожке на каждый шаг, но он не сбился и в общем ликовании никто их и не заметил даже.

(...через много лет, в несчётный раз просматривая кадры знакомой кинохроники, я вдруг заметил их разгильдяйство, а до этого, как должно быть и всякий другой зритель, видел только лишь лицо Гагарина и то, как классно он идёт.

Заметил ли он сам?

Не знаю. Но дошёл он отлично и, держа руку под козырёк фуражки, отрапортовал, что задание партии и правительства выполнено...)

Стоя под настенным радио на Объекте, я слабо представлял как это можно облететь земной шар сидя верхом на ракете, но если это сказал папа, значит так оно и есть...

Месяц спустя состоялась денежная реформа, на смену большим широким бумажкам пришли укорочённые деньги, однако, копейки остались прежними.

Взрослые часто и громко обсуждали эту реформу на кухне. В ходе одной из таких дискуссий, в попытке приобщиться к их взрослому миру, я встал посреди кухни и объявил, что новые рублёвки совсем просто какие-то жёлтые и Ленин на них и на Ленина-то не похож, а прям тебе чёрт какой-то.

Папа, кратко глянул на пару присутствующих на кухне соседей и сказал мне не лезть в разговоры старших, а отправляться в детскую. Я молча унёс обиду: выходит, бабушке можно, а мне нет?..

Иногда я слышал, как мама похваляется мной перед соседками:

— Он иногда такие вопросы задаёт, что даже меня в тупик ставит!.

При этих её словах у меня от гордости начинало пощипывать в носу, как от выпитого лимонада или ситро.

(...не тут ли корни моей мегаломании?

Однако, кухонная отповедь послужил для меня уроком: не плагиатничай у бабки, а умничай своим, если найдётся чем, конечно.

И, кстати, о носе.

В других квартирах, ну, у соседей, например, или в отдельных домах, как у дяденьки Зацепина, всегда присутствовал какой-то запах; не обязательно неприятный, но чувствовался. И у всех какой-то разный, только у нас дома совсем никак не пахло...)

В то лето взрослые увлеклись волейболом; после работы и домашних дел, мама одевала спортивный костюм и тоже выходила на игру; до волейбольной площадки совсем рукой подать – она была через дорогу, рядом с Бугорком, похожим на холм из Русских былин.

Игра велась «на вылет» и команды сменяли одна другую до густой темени вокруг одинокой лампы на деревянном столбе, что освещала площадку. Игроки азартно кричали друг на друга, или пререкались с противниками за сеткой, но с судьёй не смели спорить, потому что он сидел высоко на стуле с лесенкой и у него был свисток.

Болельщики тоже сменялись – приходили и уходили, громко кричали, составляли свои команды на смену проигравшим, били на себе комаров, что с неумолчным писком слетались тучами из темноты, либо отмахивались от них широколистыми ветками.

И я там был, и тоже комаров кормил, но они остались лишь неясным припоминанием, зато память уважительно хранит то редкостное ощущение общности, сопричастности: всё это – мы, мы все – свои, мы – люди; жаль, что кому-то уже пора уходить, зато вот ещё подходят – наши, мы...

(...давно всё это было, задолго до того, как телевизор и Wi-Fi рассовали нас по одиночным камерам...)


стрелка вверхвверх-скок