автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Иногда дома случались сугубо семейные игры, без соседей...

Многоголосый смех из комнаты родителей заставил меня отложить книгу и броситься туда.

— А что это вы тут делаете?– спрашиваю я смеющихся родителей и малышню.

— Горшки проверяем!

— Как это?

— Иди и у тебя проверим.

Оказывается, нужно сесть папе нá спину и ухватиться за его шею, а он будет крепко держать мои ноги. Мне это нравится, пока он развернул меня задом к маме и я почувствовал, как её палец втыкается мне прямо в попу, насколько штаны пускают.

— А горшок-то дырявый!– говорит мама.

Все громко хохочут и я тоже смеюсь, хотя мне как-то стыдно...

В другой раз папа спросил у меня на кухне:

— Хочешь Москву увидать?

— Конечно – хочу!

Он зашёл сзади, приложил свои ладони мне на уши и, плотно стиснув мою голову, приподнял меня на метр от пола.

— Ну, что? Москву видишь?

— Да! Да! – кричу я.

Он опускает меня на пол, а я стараюсь не показать слёзы от боли в сплющенных о череп ушах.

– Ага, купился!– смеётся папа.– До чего ж легко тебя купить!..

(...много позже я догадался, что он повторял шутки, которые шутили над ним в его детстве...)

Прощупывая, по ходу пряток с исчезновение Сашки, одежды в занавесочном отделении прихожей, я заприметил одинокую бутылку ситра в узкой расселине между стеной и плетёным сундуком.

Ситро я просто обожал, единственная претензия к этом газированному нектару заключалась в том, что чересчур уж быстро исчезал он из стакана. Ту одинокую бутылку наверняка припасли для какого-нибудь праздника, но потом забыли. Я никому не стал напоминать о ней, а на следующий день, или после-следующий день, улучив момент, когда остался один дома, вытащил ситро из-за сундука и поспешил на кухню.

Ещё в коридоре нетерпеливая рука заметила податливость железной крышечки с пробковой прокладкой и, на полпути до кухни, я вскинул бутылку к жаждущим губам. К середине второго глотка мне дошло – это ситро не то, чтобы не совсем то, а вовсе даже не оно. Перевернув бутылку донышком вниз, я разглядел, что после праздников в неё налили подсолнечное масло на хранение.

И надо же так опростоволоситься! Хорошо хоть не видел никто, разве только белый аптечный ящичек с красным крестом на матовой дверце, что висит на стене между занавесочным гардеробом и кладовкой, да ещё чёрный электросчётчик над входной дверью. Но они не болтливы...

Следующим гастрономическим правонарушением стало похищение свежеиспечённой пышки, которую мама сняла вместе с другими, точно такими же пышками, с противня электро-печки «Харьков» и разложила на полотенце поверх кухонного стола. Их коричневато лоснящиеся спинки были до того соблазнительны, что я преступил мамин наказ  дожидаться общего чаепития, и утащил одну из них в логово на плетёном сундуке за ситцем занавески.

Возможно, та пышка и впрямь оказалась слишком горячей, или чувство вины задавило вкусовые ощущения, но, торопливо заглатывая куски запретного плода кулинарного искусства, я не почувствовал обычной услады и хотел лишь, чтобы она поскорее закончилась; а когда мама позвала всех на чай с пышками, мне уже совсем не хотелось...

Ну, а в общем, я был вполне законопослушным дитём; не очень умелым «копушей», однако, чистосердечно старательным, и если что-то делал не так, то не из вредности, а просто как-то так уж оно само по себе получалось.

Папа ворчал, что моя лень-матушка родилась раньше меня – только и знаю: день-деньской валяться на диване с книжкой, просто полный Обломов, а мама отвечала, что читать полезно и может быть я даже стану врачом, потому что белый халат мне очень подойдёт.

Становиться врачом мне совсем не хотелось, мне никак не нравился запах в докторских кабинетах...

На одном из уроков Серафима Сергеевна показала нам фанерную рамочку 10см х 10см—прообраз ткацкого станка—с рядочком маленьких гвоздиков на двух противоположных краях. Толстые цветные нитки натянутые на гвоздиках, из края в край, служили основой,  поперёк которой надо продёргивать нитки всяких других цветов, пока не сплетётся кукольно крошечный коврик.

Учительница сказала нам принести на следующий урок свои рамочки, изготовленные с помощью родителей.

В тот день папа работал во вторую смену, а мама была занята на кухне, правда, она помогла мне найти фанерку от старого посылочного ящика и разрешила взять пилу-ножовку из кладовой.

Работал я в ванной, плотно притиснув фанерку одной ногой к табуреточке. Они обе пытались вырваться, ножовка застревала, выдирала из фанерки мелкие щепочки, но, меньше чем за час, кривоватый, в задирках, квадратик был отпилен. И тут встала капитальная проблема – как выпилить внутри него ещё один квадратик, чтоб получилась рамочка? Я попытался выдолбить середину стуча молотком по кухонному ножу, но только лишь расщепил заготовку, на которую ушло столько труда.

Под вечер, изведя в неудачных попытках всю посылочную фанерку, я понял, что никак не гожусь в мастера и разревелся перед мамой.

Уже совсем-совсем поздно, сквозь сон на своей раскладушке, я слышал как папа вернулся с работы и мама что-то ему говорили на кухне, а он отвечал ей сердитым голосом:

— Ну, что «Коля»? Что «Коля»?

Наутро за завтраком мама сказала:

— Посмотри-ка что тебе папа сделал для школы.

Я обомлел от восторга и счастья при виде рамочки ткацкого станка из белой отшлифованной наждаком фанеры; и нигде ни трещинки, ни задоринки, а два рядочка гвоздиков вбиты ровнее, чем под линеечку...

На следующий год папа принёс мне с работы лобзик и маленькие пилочки к нему. В школе я записался на кружок «Умелые руки» и дома вечерами выпиливал фигурки из фанеры и ажурные полочки по чертежам из книжки «Умелые руки».

С выпиливанием у меня не заладилось – слишком часто ломались пилочки лобзика. Правда, я всё же изготовил (с папиной доводкой и лакировкой) рамочку для маминой фотографии.

А вот поделки с выжиганием намного проще, к тому же мне нравился запах тлеющей фанеры, когда я выжигал на ней картинки к басням Крылова из той же самой книжки для начинающих умельцев. Выжигатель был одолжён у кого-то из соседей, но потом папа у себя на работе сделал другой, даже получше магазинных.

Но это не означает, что своё детство я провёл среди самодельных игрушек и приспособлений. Вовсе  нет! У меня был магазинный Конструктор—набор чёрных жестяных полосок и панелек со множеством круглых дырочек, чтобы туда продевать винтики и гаечками скреплять деталь с деталью как показано в чертежах Конструктора. Можно было собрать мельницу, машины там всякие, или паровоз с вагонами.

Один раз я два месяца собирал башенный кран, он вышел ростом выше табуретки, на него едва хватило винтиков. На сборку ушло бы меньше времени, если б не постоянные споры с Сашкой, которому тоже хотелось свинтить что-нибудь...

И костюм робота на школьную новогоднюю ёлку тоже сделал папа по рисунку, который мама нашла в своём журнале РАБОТНИЦА.

Это был короб из однослойного, но крепкого картона, который начинался от плечей и доходил до чуть пониже пояса. Слева на груди короба было написано «+», а на правой стороне «-», как на больших плоских батарейках для карманного фонарика. Под моим коробом тоже была батарейка, но более мощная – чешская «Крона», и маленький переключатель, щёлкнешь им незаметно и – вспыхивает нос -лампочка в кубообразной голове робота, которая одевалась поверх моей, как картонный шлём.

Квадратные глазa-прорези, с двух сторон от носа-лампочки, позволяли видеть из шлёма с кем и как хороводишься вокруг ёлки...


стрелка вверхвверх-скок