автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ детство

Дорога в школу стала совсем своей, но всякий раз немножко другая.

Листва опадала, по лесу пошли гулять сквозняки, и школа различалась уже со спуска рядом с болотом, где на светлой и гладкой коре одной из широких осин темнела вырезанная ножиком надпись: «Здесь пропадает юнность».

( … до сих пор название молодёжного литературного журнала ЮНОСТЬ мне почему-то кажется коротковато ущербным…)

Потом повалили снега, но в наметённых сугробах за один день снова протаптывалась широкая тропа маршрута в школу.

Солнце нестерпимо искрилось в белизне по обе стороны дороги к знаниям, что превратилась в снежную траншею с оранжевыми метинами мочи на стенках; следующий снегопад их бесследно засыплет, но они появятся в других местах новопротоптанной (и ставшей глубже) тропы через лес...

Под Новый год наш класс закончил проходить букварь и Серафима Сергеевна повела нас в школьную библиотеку — узкую комнату на втором этаже, где она сказала, что теперь мы можем приходить сюда и брать книги домой для личного чтения.

Я принёс домой мою первую книгу, залёг с ней на диване и не подымался пока не прочитал до конца.

В ней рассказывается про город, где по улицам ходят молоточки и стукают по головам колокольчиков, чтоб те звенели — такая вот сказка Аксакова про табакерку с музыкой…

Зимние вечера такие торопыги, пока пообедаешь и отмучаешь домашнее задание по чистописанию — глядь! — а за окном уже густеют сумерки.

Но даже темень не в силах остановить общественную жизнь, вот и одеваешь валенки и тёплые штаны поверх них, зимнее пальто, шапку и — айда на горку!

Далеко? Да нет же! Ведь это та самая горка где мы спускаемся из Квартала к казармам новобранцев, когда идём в школу, поэтому снег тут хорошо утоптан и санки в нём не вязнут.

Горка начинается от окружной дороги, её бетон, конечно же, тоже укрыт укатанным снегом, но свет фонарей на столбах вдоль неё подтверждает — это всё та же дорога.

Один из придорожных фонарей стоит в начале спуска; под ним и собирается гурьба детворы с санками.

У большинства они покупные — с алюминиевыми полозьями и сиденьем из разноцветно лакированных брусочков-перекладинок.

Ну, а мои папа сделал у себя на работе, они чуть короче магазинных, но более угонистые, хотя тоже со спинкой, на которую приходится бросаться животом, когда разгоняешься под гору.

Низ спуска тонет в ночной темноте проколотой далёкой лампочкой над воротами казарм школы новобранцев.

Когда на излёте санки останавливаются, берёшь обледенелую верёвку, что продета в две дырки на носу у санок и топаешь обратно вверх.

С приближеньем к свету фонаря в конце подъёма, из обочинных сугробов тебе начинают подмигивать несчётные живые искорки, и с каждым шагом уже другие.

А толпа наверху готовится устроить паровозик — увязывают верёвки санок за спинки предыдущих, и вот уже единый караван, мешая визг и вопли со скрипучим хрустом снега, укатывает в темноту...

В какой-то момент я, как, наверное, тысячи других мальчиков, сделал то, чего никак нельзя делать, и нас тысячу раз об этом предупреждали, но передок санок в свете фонаря переливался до того манящим множеством морозных искорок, что я не удержался и лизнул его.

Как и следовало ожидать, язык прикипел к железу, пришлось отдирать со стыдом и болью, и с надеждой, что никто не заметил такой глупости от такого большого мальчика...

Потом возвращаешься домой, волоча онемелыми от холода руками верёвку санок, и бросаешь их в подъезде возле двери в тёмный подвал, а дома мама сдёргивает с тебя варежки с бисерной ледышкой на каждой из ворсинок их шерсти, и обнаруживает задубело белые кисти твоих рук и выбегает во двор — зачерпнуть снега в тазик и растереть твои ничего не чувствующие руки, а потом велит держать их в кастрюле, куда льётся холодная вода из кухонного крана и к ним медленно начинает возвращаться жизнь; и ты скулишь и ноешь от иголок нестерпимо пронзительной боли в негнущихся пальцах, а мама кричит: так тебе и надо! тоже мне — гуляка! так тебе и надо, горе ты моё луковое!.

В ответ ты можешь только ойкать языком ободранным об морозную железяку, но уже не сомневаешься, что всё будет хорошо, потому что мама знает чем и как спасти тебя…

После каникул Серафима Сергеевна принесла в класс газету «Пионерская правда» и целый урок читала оттуда что такое коммунизм, который Никита Сергеевич Хрущёв только что пообещал построить в нашей стране через двадцать лет.

Когда я принёс домой радостную весть, что нам предстоит жить при коммунизме, где в магазинах всё будет бесплатно, родители переглянулись, но не спешили разделить мои восторги.

Я не стал больше приставать к ним, однако, в уме высчитал, что с наступлением коммунизма мне исполнится двадцать семь лет — не очень-то и старый, успею пожить на всём бесплатном...

К тому времени всех учеников нашего класса уже приняли в октябрята, для этого события к нам приходили взрослые пятиклассники и каждому из нас прикололи на школьную форму значок — пятиконечную алую звёздочку с круглой рамочкой в центре, откуда, как из медальона, выглядывало личико Володи Ульянова с ангельскими локонами в раннем детстве, когда он командовал своей сестричке: «Шагом марш из-под дивана!»

Потом он вырос и стал Владимиром Ильичом Лениным и про него написали множество книг…

У нас дома появился проектор для диафильмов: угловато-коробчатое устройство с трубкой носа, куда вставлены стеклянные линзы, и с набором пластмассовых бочоночков для хранения тугих тёмных свитков диафильмовых плёнок — про того же матроса Железняка, или про умную дочку подпольного революционера, которая догадалась спрятать типографский шрифт для печатания листовок в кувшине с молоком, когда к ним домой среди ночи нежданно нагрянула полиция с обыском.

Им и в голову не пришло заглянуть под молоко.

Плёнки в рамку проектора заряжал, конечно же, я, и я же управлял сменой кадров, вращая чёрное колёсико прокрутки.

Надписи под кадрами читал тоже я, но не долго, потому что младшие выучили их наизусть и пересказывали надпись не дожидаясь пока, под скрип колёсика, картинка с кадром полностью вползёт в квадрат света пролитого лучом проектора на оклеенную обоями стену.

Такие посягательства на моё старшинство я ещё мог стерпеть со стороны Наташи, но от Сашки это было обидно.

Давно ли, запыхавшись от игр, вбегали мы на кухню напиться воды из крана и он уступал мне, как более старшему и сильному, белую жестяную кружку с рисунком революционного крейсера «Аврора» на боку?

А я, отпив половину, передавал ему остатки и великодушно позволял докончить — ведь именно так передаётся сила.

Вот я, например, отчего такой сильный?

Потому что не побрезговал допить воду из бутылки надпитой самым сильным мальчиком нашего класса — Сашей Невельским.

Мой младший брат наивно слушал мои наивные россказни и послушно брал протянутую кружку…

Он, как и я, был очень доверчив и однажды за обедом, когда папа достал из своей суповой тарелки хрящ без мяса и объявил: кто разгрызёт — получит кило пряников, Сашка вызвался и, всё-таки, разгрыз; жалко, что пряников он после так и не получил, папа забыл, наверное...


стрелка вверхвверх-скок