автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Дорога в школу стала совсем привычной, но всякий раз немножечко другой. Листва опадала, по лесу пошли гулять сквозняки, и школа различалась уже со спуска рядом с болотом, где на светлой и гладкой коре одной из широких осин темнела вырезанная ножом надпись: «Здесь пропадает юнность».

(...до сих пор название молодёжного литературного журнала ЮНОСТЬ мне кажется как-то шокирующе ущербной...)

Потом повалили снега, но в наметённых сугробах за один день вновь протаптывалась широкая тропа маршрута в школу. Солнце нестерпимо искрилось в белизне по обе стороны дороги к знаниям, что превратилась в снежную траншею с оранжевыми метинами мочи на стенках; следующий снегопад бесследно заметёт их, но они снова появятся в других местах новопротоптанной (и ставшей глубже) тропы-траншеи через лес...

Под Новый год наш класс закончил проходить букварь и Серафима Сергеевна повела нас в школьную библиотеку – узкую комнату на втором этаже, где она торжественно объяснила, что теперь нам можно приходить сюда и брать книги домой для личного чтения.

Я вернулся из школы со своей первой книгой, улёгся с нею на диване и не подымался пока не прочитал до самого конца. В ней повествуется о городе, где по узким улочкам ходят рослые молоточки и бьют маленьких колокольчиков по головам, чтобы те звенели – такая вот сказка Аксакова про табакерку с музыкой...

Зимние вечера такие торопыги, пока пообедаешь и отмучаешь домашнее задание по чистописанию—глядь!—а за окном уже густеют сумерки. Но даже темень не в силах остановить общественную жизнь, вот и одеваешь валенки, поверх них – тёплые штаны, зимнее пальто, шапку, и – айда на горку!

Далеко? Да сразу же за углом дома! Ведь это всё та же горка, по которой мы спускаемся из Квартала к учебке новобранцев, когда идём в школу, поэтому снег тут хорошо утоптан и санки в нём не вязнут. Горка начинается от окружной дороги, её бетон, конечно, тоже под толщей снега, но фонарные столбы вдоль неё подтверждают – это всё та же дорога.

Один из придорожных фонарей как раз наверху спуска; под ним и собирается гурьба детворы с санками. У большинства они покупные – на белых алюминиевых полозьях ряд поперечных брусков разноцветного сиденья с алюминиевой спинкой. Ну, а мои сделал папа у себя на работе, они чуть короче магазинных, зато более угонистые, хотя тоже со спинкой, на которую приходится бросаться животом после короткого разгона под гору.

Низ спуска тонет в ночной темноте проколотой дальней одинокой лампочкой над воротами учебки новобранцев. Огонёк прыгает вверх-вниз вместе с санками, что несутся с горки подскакивая под твоим животом. Когда санки останавливаются на излёте, подбираешь брошенную на сиденье верёвку, продетую в две дырки в носу у санок и топаешь обратно наверх. Санки послушно тащатся следом, изредка стукаясь носом о пятки валенков на тебе.

Чем ближе к свету фонаря в конце подъёма, тем больше живых искорок начинают подмигивать тебе из нетроганных сугробов по обочинам и с каждым шагом это уж другие.

А наверху дети уже готовят паровозик, увязывают санки цугом, и вот уже единый состав-караван, мешая визг и вопли со скрипучим хрустом снега, скатывается в темноту...

В какой-то момент я, как, наверное, тысячи других мальчиков, сделал то, чего никак нельзя делать, и нас тысячу раз о том предупреждали, но передок санок в свете фонаря переливался мириадами таких манящих искорок, что я не удержался и лизнул его. Как и следовало ожидать, язык прикипел к морозному железу, пришлось отдирать со стыдом и болью, и с надеждой, что никто не заметил такой глупости от такого большого мальчика...

Потом возвращаешься домой, волоча онемелыми от холода руками заледенелую верёвку санок, и бросаешь их в подъезде возле двери в тёмный подвал, бредёшь наверх по ступеням и колотишь валенками в свою дверь, а дома мама сдёргивает твои варежки с бисерной ледышкой на каждой из ворсинок их шерсти, и обнаруживает задубело белые кисти твоих рук и выбегает во двор – зачерпнуть снега в тазик и растерать твои ничего не чувствующие руки, а потом велит держать их в кастрюле, куда льётся холодная вода из кухонного крана и медленно к ним начинает возвращаться жизнь; и ты скулишь и ноешь от иголок нестерпимо пронзительной боли в негнущихся пальцах, а мама кричит: так тебе и надо! тоже мне – гуляка! так тебе и надо, горе ты моё луковое!.

В ответ ты можешь только ойкать языком ободранным об морозную железяку, но уже знаешь, что всё будет хорошо, потому что мама тебя спасёт...

После зимних каникул Серафима Сергеевна принесла в класс газету ПИОНЕРСКАЯ ПРАВДА и целый урок читала оттуда что такое коммунизм, который Никита Сергеевич Хрущёв только что пообещал построить в нашей стране через двадцать лет.

Когда я принёс домой радостную весть, что нам предстоит жить при коммунизме, где в магазинах всё будет бесплатно, родители переглянулись, но не спешили разделить мои восторги. Я не стал больше приставать к ним, однако, в уме высчитал, что с наступлением коммунизма мне исполнится двадцать семь лет – не очень-то и старый, успею пожить на всём бесплатном...

К тому времени всех учеников нашего класса уже приняли в октябрята, для этого события к нам приходили взрослые пятиклассники и каждому из нас прикололи на школьную форму значок – пятиконечную алую звёздочку с круглой рамочкой в центре, откуда, как из медальона, выглядывало личико Володи Ульянова с ангельскими локонами в раннем детстве, когда он командовал своей сестричке: «Шагом марш из-под дивана!» Потом он вырос и стал Владимиром Ильичом Лениным и про него написали множество книг...

У нас дома появился проектор для диафильмов: угловато-коробчатое устройство с трубкой носа, куда вставлены стеклянные линзы, и с набором пластмассовых бочоночков для хранения тугих тёмных свитков диафильмовых плёнок – про того же матроса Железняка, или про умную дочку подпольного революционера, которая догадалась спрятать типографский шрифт для печатания листовок в кувшине с молоком, когда к ним домой среди ночи нежданно нагрянула полиция с обыском. Им и в голову не пришло заглянуть под молоко.

Плёнки в рамку проектора заряжал, конечно же, я, и я же управлял сменой кадров, вращая чёрное колёсико прокрутки. Надписи под кадрами читал тоже я, но не долго, потому что младшие выучили их наизусть и пересказывали надпись не дожидаясь пока, под скрип колёсика, картинка с кадром полностью вползёт в квадрат света пролитого лучом проектора на оклеенную обоями стену. Такие посягательства на моё старшинство я ещё мог стерпеть со стороны Наташи, но от Сашки это было обидно.

Давно ли он и я, запыхавшись от игр, вбегали на кухню напиться воды из крана и Санька уступал мне, как более старшему и сильному, белую жестяную кружку с рисунком революционного крейсера «Аврора» на боку?

А я, отпив половину, передавал ему остатки и великодушно позволял докончить – ведь именно так передаётся сила. Вот я, например, отчего такой сильный? Потому что не побрезговал допить воду из бутылки надпитой самым сильным мальчиком нашего класса – Сашей Невельским.

Мой младший брат наивно слушал мои наивные россказни и послушно брал протянутую кружку...

Он, как и я, был очень доверчив и однажды за обедом, когда папа достал из своей суповой тарелки хрящ без мяса и объявил: кто разгрызёт – получит кило пряников, Сашка вызвался и, после долгого жевания, разгрыз всё-таки; жалко, что пряников он так и не получил, папа забыл, наверное...


стрелка вверхвверх-скок