автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Иногда смены родителей не совпадают: кто-то дома, кто-то работает. В один такой раз папа привёл меня на мамину работу — приземистое кирпичное здание с зелёной дверью, за которой, прямо напротив входа, маленькая комната, а в ней, под высоким маленьким окошком, стоит стол с дверцами и два стула; но если в комнатку не заходить, а свернуть налево, то окунаешься в гудящий шум и гул полутёмного зала, где тоже есть стол, за которым сидит мама, но она нас не ждала и удивилась.

Мама показала мне журнал, где ей надо отмечать время и записывать цифры с круглых манометров, к которым проложены дорожки из железных листов с перилами, потому что под ними тёмная вода и её всё время качают насосы, это от них такой шум, что для разговора приходится кричать, но и так не всё слышно: «Что? Что?!».

Из шумного зала, где говорить приходилось криком, мы вернулись в комнатку у входа, но я уже знал кто это гудит за стеной. Мама дала мне карандаш и достала из ящика в столе другой журнал для записей, но только ненужный и в нём можно рисовать всякие каляки-маляки. Я нарисовал дом и показал маме, потом хотел добавить солнце, но она мне сказала пойти поиграть во дворе. Мне не хотелось идти во двор, но папа сказал, раз так, если я маму не слушаюсь, он больше совсем никогда не поведёт меня к ней на работу, и я вышел.

Двор оказался просто куском дороги из мелких камешков через которые росла трава — от ворот к дощатому сараю, а позади здания насосной станции подымался откос, крутой как стена, и весь в крапиве. Я вернулся обратно к зелёной двери, от которой узкая коротенькая дорожка пролегла к маленькому белому домику без единого окна, с висячим замком на железной двери. Как тут играть-то?

Оставались ещё два округлых бугра по обе стороны от домика и намного выше, чем он. Хватаясь за пучки длинной травы, я взобрался на правый. Отсюда видно было всю крышу домика и крышу насосной тоже, а в другой стороне—за забором и за полосой кустарника—виднелась быстрая речка, но меня наверняка накажут, если пойду за ворота. Для гулянья оставался лишь бугор напротив — с тонким деревцем на макушке.

Я спустился к домику, обогнул его сзади и вскарабкался на остальной бугор.

Отсюда всё оказалось таким же самым, просто тут ещё можно было потрогать деревце. Вспотевший от жары, я прилёг под ним, но через минуту, или две, меня что-то ужалило в ногу, потом в другую. Я заворочался, заглянул через плечо за спину — по ногам, пониже шортиков из жёлтого вельвета, суетились рыжие муравьи. Я смёл их как смог, но жгучая, нестерпимая боль всё прибывала.

Мама выскочила на мой рёв из-за зелёной двери и папа тоже, он взбежал к деревцу и отнёс меня вниз на руках. Муравьёв быстро-быстро постряхивали, но жгучая боль не отпускала покраснелые вспухшие ляжки. И мне стало уроком на всю жизнь, что самое лучшее средство от укусов этих мелких, но безжалостных чудовищ — посидеть в прохладном шёлке зелёной маминой юбки, туго растянутой между её колен...

Баба Марфа жила в одной комнате с тремя внуками, где для неё была поставлена железная койка.

Младших на ночь укладывали «валетом» на диване — громоздком сооружении с откидными валиками на металлических петлях по краям и с дерматиновой спинкой ростом чуть выше меня в широкой деревянной раме под тёмным лаком. Чуть ниже верхнего края рамы тянулась узкая полочка-карниз вдоль невысокой полосы зеркала в доске, чтобы в нём отражались фигурки стада белых слоников выстроенных на полочке в одну шеренгу по росту, один за другим.

Слоники давно затерялись и полочка пустует, но когда мы играем в поезд, составляя его на полу из перевёрнутых стульев и табуреток, и в вагоне наступает ночь, я забираюсь на высокую полочку, хотя лежать на ней получается только на одном боку — до того узкая. Играть в поезд особенно интересно, когда приходят соседи по площадке — Лидочка и Юра Зимины; поезд становится ещё длиннее и мы, усевшись в перевёрнутые табуретки, раскачиваем их вовсю, аж пристукивают по полу, и баба Марфа начинает ворчать, что мы бесимся, как оглашённые.

А когда уже совсем поздно, после игр и ужина, посреди комнаты расставляют алюминиевую раскладушку для меня. По ней разворачивают толстый матрас и кладут голубую клеёнку под простынь, на случай если уписяюсь ночью, а сверху громаднющую подушку и тёплое одеяло из ваты.

Баба Марфа выключает коричневую коробку линейного радио на стене и гасит свет; но темнота в комнате не полная — сквозь сеточку тюлевых занавесок на окнах проникают отсветы из квартир углового дома напротив и от фонарей в квартальном дворе, а через щёлочку под дверью заглядывает полоска света из коридора между кухней и спальней родителей. Я различаю, как баба Марфа стоит у своей койки и что-то шепчет в правый верхний угол, но это меня совсем не тревожит после того, как мама сказала, что бабушка просто молится Богу, но вешать икону в том углу родители ей не позволили, потому что наш папа партийный...

Самое трудное по утрам это — отыскивать свои чулки. Ты не поверишь, но в те времена даже мальчики носили чулки. Поверх трусиков одевался специальный поясок с парой пуговок впереди. На пуговки пристёгивались короткие ленточные резинки с застёжками на конце. Застёжка это такая резиновая кнопочка с откидным проволочным ободком. Верхний край чулка надо натянуть поверх кнопочки и впихнуть её сквозь тугой ободок. Уф!..

Застёгивает эту сбрую, конечно, мама, но находить чулки приходится самому, а они всякий раз находят новое место где спрятаться. Мама подгоняет идти завтракать, потому что ей тоже ведь на работу, а эти гады затаились где-то. Тут я заметил нос одного, что высунулся из-под валика дивана, на котором ещё спят младшие, конечно, без маминой помощи не получится вытащить их не потревожив Сашу.

Устав от ежеутренних выговоров и насмешек, я придумал как научить коварные чулки уму-разуму и, когда в комнате уже был погашен свет, но баба Марфа ещё шепталась со своим Богом, я  привязал их к своим ногам, затянув на узел вокруг лодыжек, по одному на каждую.

Брат с сестрой не заметили моих осторожных действий и я успел вовремя укрыть одеялом ноги перед тем, как мама зашла в нашу комнату поцеловать всех детей на ночь. Но тут она ни с того, ни с сего включила свет, который жил под потолком в оранжевом шёлковой абажуре с бахромой и откинула одеяло с моих ног в чулочных обмотках.

— Меня что-то так прям и толкнуло,— со смехом рассказывала она потом папе.

Пришлось их отвязать и положить на стул к остальной одежде, хотя такая была удобная идея...

Пожалуй, самая неприятная сторона детсадной жизни это «тихий час» — принудительное лежание в кровати после обеда: опять тебе раздевайся, складывай одежду на белый стульчик, поаккуратнее, и хоть как бы ты ни старался после всё равно окажется какая-то перепутаница, или резинки чулков заартачатся и не станут застёгиваться как надо.

Вот и лежи так целый час, уставясь в белый потолок, или на белые шторы окон, или вдоль длинного ряда попарно составленных кроваток, где тихо лежат твои согруппники, до самой дальней белой стены, возле которой тоже в белом халате сидит воспитательница с книгой, а к ней изредка подходит какой-нибудь ребёнок и шёпотом отпрашивается в туалет. И она шёпотом даёт разрешение, а потом негромко пресекает шумок шушуканья вдоль кроватных рядов:

— А ну-ка, всем глазки закрыть и спать.

Наверное, я иногда засыпал на этом «тихом часе», но чаще просто застывал в оцепенелой полудрёме с открытыми глазами, уже не отличающими белый потолок от белой простыни наброшенной поверх лица...

Дремота вдруг улетучилась от тихого прикосновенья — осторожные пальчики ощупью скользили по моей ноге, от коленки вверх. Я оторопело выглянул из-под простыни. На соседней кроватке лежала Ирочка Лихачёва с крепко зажмуренными глазами, но в промежутке между нашими простынями виднелся кусочек её протянутой руки.

Пальчики нырнули ко мне в трусики и горстью охватили мою плоть. Стало невыразимо приятно. Чуть погодя её ладонь ушла оттуда—зачем? ещё!—отыскала под простынёй мою ладонь и потянула под свою простыню, чтоб положить на что-то податливо мягкое, провальчивое, чему нет названия, да и не надо, а надо лишь, чтоб всё это длилось и длилось.

Но когда, крепко жмурясь, я привёл её ладонь к себе обратно, она пробыла там совсем недолго и выскользнула, чтоб снова потянуть мою к себе...

Воспитательница объявила подъём и комната наполнилась галденьем одевающихся детсадников.

— Хорошо кроватки заправляем!— напоминательно приговаривала воспитательница, прохаживаясь по длинной ковровой дорожке, когда Ирочка Лихачёва вдруг выкрикнула:

— А Огольцов ко мне в трусы лазил!

Дети выжидательно затихли. Оглаушеный позорящей правдой, я почувствовал, как жаркая волна стыда прихлынула, чтобы брызнуть из глаз слезами.

— Сама ты лазила! Дура!— проревел я и выбежал из комнаты на лестничную площадку второго этажа, мощёную чередующимися квадратиками коричневой и желтоватой плитки.

Там я решил, что никогда уже больше не вернусь в эту группу и в этот садик, но не успел обдумать как стану жить теперь дальше, потому что моё внимание приковал к себе красный огнетушитель на стене. Вернее, меня привлёк не сам огнетушитель, а жёлтый квадрат с картинкой на его боку, где человек в кепке держал точно такой же огнетушитель, только вверх ногами, и направлял расширяющийся пучок струи из нарисованного огнетушителя на широкий куст махровых языков пламени стоявший перед ним.

По-видимому, картинка служила наглядным пособием как применять этот, или любой другой огнетушитель для борьбы с огнём и в руках человека на ней он был скрупулёзно воспроизведён в полном соответствии самому себе, с жёлтым квадратиком инструкции на боку, где крохотный человечек в кепке боролся—в перевёрнутом виде—с очагом возгорания, направляя в него струю из своего совсем махонького огнетушителя.

И тут меня осенило, что на неразличимой уже картинке второго из нарисованных огнетушителей, совсем уже крохотулечный человечишка находится в нормальном положении — ногами книзу. Зато следующий — на дальнейшей в глубину картинке, опять будет перевёрнут, и—самое дух захватывающее открытие—эти кувыркающиеся человечки просто не могут кончиться, а будут лишь уменьшаться, за пределы вообразимости и кувыркаться дальше, но исчезнуть им не дано просто лишь потому, что этот вот огнетушитель висит на гвозде в стене лестничной площадки второго этажа, рядом с белой дверью старшей группы, напротив прихожей в туалет.

В этот момент меня позвали немедленно идти в столовую, потому что все уже сели полдничать, но с той поры, проходя под молчаливым цилиндром красного огнетушителем на стене, я испытывал чувство уважительного понимания — он нёс неисчислимые миры на своём крашенном боку.

Что до лазанья в трусы, то это был мой единственный и неповторимый опыт и, умудрённый им, когда в какой-нибудь из последующих «тихих часов» воспитательница вполголоса позволяла мне пойти пописять, я понимал значение простыней перехлестнувшихся над промежутком между парами кроваток, или отчего так старательно жмурится Хромов возле лежащей рядом Солнцевой...


стрелка вверхвверх-скок