автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ детство

Иногда смены родителей не совпадают: кто-то дома, кто-то работает.

Один раз папа привёл меня на мамину работу — приземистое кирпичное здание с зелёной дверью, за которой, прямо напротив входа, маленькая комната, а в ней, под высоким маленьким окошком, стоит стол с дверцами и два стула; но если в комнатку не заходить, а свернуть налево, то окунаешься в гудящий шум и гул полутёмного зала, где тоже есть стол, а за ним сидит мама, которая нас не ждала и удивилась.

Она показала мне журнал, куда ей надо записывать время и цифры с круглых манометров, к которым проложены дорожки из железных листов с перилами, потому что под ними тёмная вода и её всё время качают насосы — это от них такой жуткий шум.

Из шумного зала, где говорить приходилось криком, мы вернулись в комнатку у входа, но я уже знал кто это гудит за стеной. Мама дала мне карандаш и достала из ящика в столе другой журнал для записей, но только ненужный и в нём можно рисовать всякие каляки-маляки.

Я нарисовал дом и показал маме, потом хотел добавить солнце, но она мне сказала пойти поиграть во дворе.

Мне не хотелось идти во двор, но папа сказал, раз так, если я маму не слушаюсь, он больше совсем никогда меня не приведёт к ней на работу, и я вышел.

Двор оказался просто куском дороги из мелких камешков заросших травой — от ворот к дощатому сараю, а позади здания насосной станции подымался откос, крутой как стена, и весь в крапиве.

Я вернулся обратно к зелёной двери, от которой коротенькая дорожка вела к маленькому белому домику без единого окна, с висячим замком на железной двери. Как тут играть-то?

Оставались ещё два округлых бугра по обе стороны от домика и намного выше, чем он.

Хватаясь за пучки длинной травы, я взобрался на правый.

Отсюда видно было крышу домика и крышу насосной, а в другой стороне — за забором и за полосой кустарника — виднелась шустрая речка, но меня наверняка накажут, если выйду за ворота.

Для гулянья оставался лишь бугор напротив — с тонким деревцем на макушке.

Я спустился к домику, обогнул его сзади и вскарабкался на оставшийся бугор.

Отсюда всё оказалось таким же самым, просто тут ещё можно было потрогать деревце.

Вспотевший от жары, я прилёг под ним, но через минуту, или две, меня что-то ужалило в ногу, потом в другую.

Я заворочался, заглянул через плечо за спину — по ногам, пониже шортиков из жёлтого вельвета, суетились рыжие муравьи. Я смёл их как смог, но жгучая, нестерпимая боль всё прибывала.

Мама выскочила на мой рёв из-за зелёной двери и папа тоже, он взбежал к деревцу и отнёс меня вниз на руках.

Муравьёв быстро-быстро постряхивали, но жгучая боль не отпускала покраснелые вспухшие ляжки.

И мне стало уроком на всю жизнь, что самое лучшее средство от укусов этих безжалостных кусючек — посидеть в прохладном шёлке маминой юбки, туго растянутой между её колен…

Баба Марфа жила в одной комнате с тремя внуками, где для неё была поставлена железная койка.

Младших на ночь укладывали «валетом» на диване — громоздком сооружении с откидными валиками на металических петлях по краям и с высокой дерматиновой спинкой в широкой деревянной раме. Чуть ниже её верхнего края тянулась узкая полочка-карниз вдоль невысокой полосы зеркала в доске рамы, чтобы в нём отражались фигурки белых слоников расставленных на полочке по росту — один за другим.

Слоники давно затерялись и полочка пустует, но когда мы играем в поезд, построив его на полу из перевёрнутых стульев и табуреток, и в вагоне наступает ночь, я забираюсь на высокую полочку, хотя лежать там получается только на одном боку — до того она узкая.

Играть в поезд особенно интересно, когда приходят соседи по площадке — Лидочка и Юра Зимины; поезд становится ещё длиннее и мы, усевшись в перевёрнутые табуретки, раскачиваем их вовсю, аж пристукивают по полу, и баба Марфа начинает ворчать, что мы бесимся, как оглашённые.

А когда уже совсем поздно, после игр и ужина, посреди комнаты расставляют алюминиевую раскладушку для меня. По ней разворачивают толстый матрас и кладут голубую клеёнку под простынь, на случай если уписяюсь ночью, а сверху громаднющую подушку и тёплое одеяло из ваты.

Баба Марфа выключает коричневую коробку линейного радио на стене и гасит свет; но темнота в комнате не полная — сквозь сеточку тюлевых занавесок на окнах проникают отсветы из квартир дома напротив и от фонарей в квартальном дворе, а в щёлочку под дверью прорезается полоска света из коридора между кухней и спальней родителей.

Я различаю, как баба Марфа стоит у своей койки и что-то шепчет в правый верхний угол.

Мама сказала, что это она молится Богу, но вешать икону в углу родители ей не позволили, потому что наш папа партийный…

По утрам самое трудное дело — отыскать свои чулки.

Ты не поверишь, но в те времена даже мальчики носили чулки.

Поверх трусиков одевался специальный поясок с парой пуговок впереди. На пуговки пристёгивались короткие ленточные резинки с застёжками на конце.

Застёжка это такая резиновая кнопочка с откидным проволочным ободком. Верхний край чулка надо натянуть поверх кнопочки и защипнуть ободком. Уф!..

Застёгивает эту сбрую, конечно, мама, но находить чулки приходится самому, а они всякий раз прячутся в новом месте.

Мама подгоняет завтракать, потому что ей тоже ведь на работу, а эти гады затаились под валиком дивана, на котором ещё спят младшие.

Устав от ежеутренних выговоров и насмешек, я придумал как научить коварные чулки уму-разуму и привязал их к своим ногам, вокруг лодыжек, когда в комнате уже был погашен свет, но баба Марфа ещё шепталась с Богом.

Брат с сестрой не заметили моих осторожных действий и я вовремя успел укрыться одеялом, до того как мама зашла в нашу комнату поцеловать всех детей на ночь.

Но тут она зачем-то включила свет в оранжевом шёлковой абажуре под потолком и откинула одеяло с моих ног в чулочных обмотках.

- Меня прям что-то так и толкнуло,- со смехом рассказывала она потом папе.

Пришлось их отвязать и положить на стул к остальной одежде, а такая удобная была идея…

Пожалуй, самая неприятная сторона садиковой жизни это «тихий час» — принудительное лежание в кровати после обеда: опять тебе раздевайся, складывай одежду на белый стульчик, поаккуратнее, хотя после всё равно окажется какая-то перепутаница, или резинки чулков заартачатся и не станут застегиваться как надо.

Вот и лежи так целый час, уставясь в белый потолок, или на белые шторы окон, или вдоль длинного ряда попарно составленных кроваток, где тихо лежат твои согруппники, до самой дальней белой стены, возле которой сидит воспитательница с книгой, а к ней изредка подходит какой-нибудь ребёнок и шёпотом отпрашивается в туалет.

И она шёпотом даёт разрешение, а потом негромко пресекает шумок шушуканья вдоль кроватных рядов:

- А ну-ка, всем закрыть глазки и спать.

Наверное, я иногда засыпал на этом «тихом часе», но чаще просто застывал в оцепенелой полудрёме с открытыми глазами, уже не отличающими белый потолок от белой простыни натянутой поверх головы...

Дремота вдруг улетучилась от тихого прикосновенья — осторожные пальчики ощупью скользили по моей ноге, от коленки вверх.

Я оторопело выглянул из-под простыни.

На соседней кроватке лежала Ирочка Лихачёва с крепко зажмуренными глазами, но в промежутке между нашими простынями виднелся кусочек её вытянутой руки.

Пальчики нырнули ко мне в трусики и горстью охватили мою плоть. Стало невыразимо приятно.

Чуть погодя её ладонь ушла оттуда — зачем? ещё! — отыскала под простынёй мою руку и потянула под свою простыню, чтоб положить на что-то податливо мягкое, провальчивое, чему нет названия, да и не надо, а надо лишь, чтоб всё это длилось и длилось.

Но когда, крепко жмурясь, я привёл её ладонь к себе обратно, она пробыла там совсем недолго и выскользнула, чтоб снова потянуть мою к себе...

Воспитательница объявила подъём и комната наполнилась галденьем одевающихся детсадников.

- Хорошо кроватки заправляем!- напоминательно приговаривала воспитательница, прохаживаясь по ковровой дорожке, когда Ирочка Лихачёва вдруг выкрикнула:

- А Огольцов ко мне в трусы лазил!

Дети выжидательно затихли.

Оглаушеный позорящей правдой, я чувствовал, как жаркая волна стыда прихлынула, чтобы брызнуть из глаз слезами.

- Сама ты лазила! Дура!- проревел я и выбежал из комнаты на лестничную площадку второго этажа, мощёную чередующимися квадратиками коричневой и желтоватой плитки.

Я решил никогда уже больше не возвращаться в эту группу и в этот садик, но не успел обдумать как стану жить дальше, потому что отвлёкся разглядываньем красного огнетушителя на стене.

Вернее, меня привлёк не сам огнетушитель, а жёлтый квадрат с картинкой на его боку, где человек в кепке держал точно такой же огнетушитель, только вверх ногами, и направлял расширяющийся пучок струи на куст махровых языков пламени перед собой.

По-видимому, картинка служила наглядной инструкцией как пользоваться огнетушителем и он в ней был изображён в полном соответствии самому себе, с жёлтым квадратиком на боку, где крохотный человечек в кепке боролся — в перевёрнутом виде — с очагом возгорания, направляя в него струю из своего махонького огнетушителя.

И тут меня осенило, что на неразличимой уже картинке второго из нарисованных огнетушителей, совсем уже крохотулечный человечишка находится в нормальном положении — ногами книзу.

Зато следующий — на дальнейшей картинке, опять будет перевёрнут, и — самое дух захватывающее открытие — человечки эти просто не могут кончиться, а могут лишь уменьшаться, до полной невообразимости и — дальше, но исчезнуть им не дано просто потому, что этот вот огнетушитель висит на стене лестничной площадки второго этажа, рядом с белой дверью старшей группы, напротив прихожей в туалет.

В этот момент меня позвали немедленно идти в столовую, потому что все уже сидят за полдником, но с той поры, проходя под огнетушителем на стене, я испытывал чувство уважительного понимания — он нёс неисчислимые миры на своём крашенном боку.

Что до лазанья в трусы, то это был мой единственный и неповторимый опыт и, умудрённый им, когда в какой-нибудь из последующих «тихих часов» воспитательница вполголоса позволяла мне пойти пописять, я понимал значение простыней перехлестнувшихся над промежутком между парами кроваток, или отчего так старательно жмурится Хромов по соседству с Солнцевой...


стрелка вверхвверх-скок