автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ детство

И снова наступило лето, причём намного раньше, чем в предыдущие годы.

А вместе с летом в мою жизнь пришла Речка, или же пределы моего жизненного пространства дошли аж до неё.

Сначала пришлось увязаться за компанией более знающих мальчиков и мы долго шли под гору по дороге с вязким от жары гудроном на стыках бетонных плит, потом через кусты обрывистого спуска, по тропам срезающим напрямик, пока не открылось сверкающее солнечными бликами течение реки по неисчислимым булыгам и валунам.

Все десять метров её ширины можно пересечь не погружаясь глубже, чем по пояс, а можно просто стоять по колено в быстрых струях и смотреть как табунчики полупрозрачных мальков тычутся в твои ноги в зеленоватом полумраке неудержимо катящей массы воды.

Потом, на берегу, мы играли в «ключик-замочек», загадывая какой получится всплеск от брошенного в речку камня: если одиночным столбиком — ключик, а если широким лепесточным кустиком — замочек.

В спорных случаях побеждал авторитет того, кто лучше играет в футбол, или чей плоский камешек делает больше прыжков по воде при «печении блинчиков».

Скоро я начал ходить на Речку один, или на пару с кем-нибудь из мальчиков, но на берегу мы разделялись, потому что пришли ловить рыбу.

Снасть — удочка из срезанного ивового хлыста, крючок, свинцовый шарик грузила на тонкой леске и самодельный поплавок из коричневатой винной пробки, или красно-белый, магазинный, из ощипанного гусиного пера, что одинаково приплясывают на бурной ряби быстрого течения, либо застывают в небольшой заводи позади валунов…

Рыбалка — это нечто личное, у кого-то больше надежд на вон ту тихую заводь, другому больше нравится пускать поплавок за быстриной, вот мы, рыбаки, и расходимся.

Рыбалка — это прилив азарта, стóит только поплавку дёрнуться и хотя бы разок уйти под воду: клюёт!

Леска не поддаётся, упирается, тянет обратно, сгибает удилище, рассекает зигзагами воду и вдруг — уступает и, взмывая вверх, несёт к тебе сверкающее трепыханье пойманной рыбины.

Потом, конечно, оказывается, что это не рыба, а рыбёшка, но зато следующая точно будет во-о-т такая!

Чаще всего попадались горюхи — не знаю как их зовут по-научному.

Эти дуры ловились даже на голый крючок, без червяка; цеплялись сами чем попало — брюхом, хвостом, глазом.

Слишком жирно для таких горюх, чтоб их «уклейкой» называли, или как-нибудь там ещё.

С рыбалки я возвращался с полдюжиной уснулой мелочи в бидончике с водой, и кошка тёти Полины Зиминой с урчаньем пожирала их, постукивая блюдцем по плиточкам площадки второго этажа...

Рыбалить в тот день я начал от моста между Насосной Станцией и КПП на выезде из Зоны.

Шёл, как обычно, за течением, меняя наживку, глубину погружения крючка.

Почти не отвлекался.

Только на песчаной косе вдоль полосы кустарника немного подреставрировал скульптуру лежащей на спине женщины, которую за пару дней до этого слепили два солдата из песка.

По одежде сразу видно, что солдаты — в трусах и сапогах: кто ещё станет носить сапоги летом?

Я нарастил осевшие груди песочной скульптуры и подкруглил её бёдра; они показались мне шире, чем нужно, но исправлять я не стал.

Зачем я вообще это делал?

Так ведь неправильно же, чтобы произведение искусства сравнялось с остальным песком и весь солдатский труд пошёл прахом…

( … или мне захотелось пошлёпать по женскому бюсту и ляжкам, хотя бы и песчаным?

Э! К чертям Фрейда и прочих психоаналитиков!

Вернусь-ка я обратно на рыбалку, там интереснее…)

…и я и не стал на неё ложиться: как один из солдат два дня назад, а продолжил удить.

Течение принесло поплавок к прорванной дамбе пониже стадиона, где я целую вечность тому назад оступился с коварной плиты.

Значит половина Речки уже пройдена; ещё столько же и она уйдёт за Зону, по ту сторону двух рядов колючей проволоки на столбах, между которыми полоса взрыхлённой земли, чтоб отпечатывался след нарушителя.

А в бидончике у меня бултыхается всего пара несчастных горюх; соседкина кошка обидится.

Когда завиднелся второй — финишный — мост, я решил дальше не идти, а поудить на крутой излучине под обрывом.

Тут и случилось то, ради чего люди вообще ходят на рыбалку: поплавок, не дёргаясь по сторонам, мягко и глубоко ушёл в воду; я стал тянуть к себе, чувствуя как вибрирует, сопротивляясь, удилище в руках, и никакого вспорха рыбки в воздух — пришлось тянуть тугую леску до самого берега и выволакивать рыбину на сушу.

Она билась на песке, а я даже схватить не решался — никогда таких не видал: вся тёмно-синяя, похожа на толстый шланг.

Я выплеснул горюх в речку, зачерпнул свежей воды в бидончик и опустил в него добычу, но ей пришлось там разместиться стоя — длина не позволяла кувыркаться.

От моста подошли два мальчика, что уже закончили рыбалку и шли домой; они спросили про улов и я показал им рыбу.

- Налим,- мгновенно определил один.

Они ушли, а я понял, что ничего лучшего мне уже не поймать, смотал леску на удилище, взял бидон в руку и тоже пошёл домой.

Я шёл, а слава катилась впереди: несколько мальчиков выбежали встречать меня ещё на подходе к Кварталу — просили показать налима, а когда я уже подходил к нашему дому, незнакомая тётенька из соседнего здания остановила меня на дорожке спросить правда ли это, заглянула в бидон на круглую морду застывшего торчком налима и попросила отдать его ей.

Я тут же беспрекословно протянул ей улов, ведь всегда надо делать так, как тебе говорят взрослые, так будет правильно, и подождал пока она отнесёт рыбу к себе и вернёт мне бидон...

В те годы леты было намного длиннее нынешних и в них много чего умещалось.

Например, в одно лето с налимом нас вывезли в пионерский лагерь, хотя мы всё ещё пока что не были юными пионерами...

Ярким утром дети нашего Квартала, а также и соседнего, и дети «нижняки» из деревянных домиков сошлись у Дома офицеров, где нас ожидали автобусы и пара больших машин с брезентовым верхом.

Родители отдали детям чемоданчики с одеждой и сумки со всякими вкусными вещами и помахали нам вслед.

Колонна миновала мост у Насосной Станции и подъехала к КПП, и для неё там сразу раскрыли белые ворота, выпуская из Объекта за колючей проволокой, что окружала его целиком вместе с лесом, горками, болотами и кусочком Речки...

После КПП мы свернули вправо, на длинный подъём, а потом долго ехали по шоссе, с которого снова свернули вправо, но уже на лесную дорогу среди могучих сосен, а ещё через полчаса подъехали к другим воротам, от которых тоже расходилась колючая проволоки, но на этот раз не в два ряда и без часовых, потому что это же пионерский лагерь.

Недалеко от ворот среди деревьев стояло одноэтажное здание для столовой и медпункта, а также комнат воспитателей, директора и просто работников лагеря.

Позади столовой раскинулось широкое поле с высокой мачтой «гигантских шагов» на висячих цепях, но на них никто никогда не крутился.

Вдоль ряда высоких берёз по краю поля шла прямая дорожка к яме для прыжков в длину.

За полем снова начинался лес отгороженный забором из колючей проволоки.

Влево от столовой, ряд зелёных кустов отделял от неё четыре квадратные шатра брезентовых палаток для старшеклассников из первого отряда.

Чуть дальше высилась другая железная мачта, но уже без цепей, а с тонким тросом для красного лагерного флага.

Широкая площадка рядом с ней служила для построения отрядов на утренние и вечерние «линейки». Отряды выстраивались в одну шеренгу вдоль трёх сторон периметра площадки, лицом внутрь, а в строю на четвёртой стороне стоял директор лагеря, старшая пионервожатая лагеря, лагерный баянист и железная мачта.

Командиры отрядов по очереди командовали своим отрядам »смирно!», подходили к старшей пионервожатой и, вскинув правую руку в пионерском салюте по диагонали своих лиц, докладывали, что отряд построен.

После последнего доклада, старшая пионервожатая лагеря давала общую команду «смирно!» и подходила к директору, чтобы, вскинув правую руку в пионерском салюте по диагонали своего лица, доложить, что лагерь построен.

Директор принимал доклади, вскинув правую руку в пионерском салюте по диагонали своего лица, хотя и не был юным пионером, а затем отдавал приказ поднять, или спустить флаг на мачте — в зависимости от времени суток.

Баянист растягивал меха своего инструмента и тот исполнял гимн Советского Союза; два пионера, перебирая руками, тянули трос, и флаг рывками полз вдоль мачты — утром вверх, а вечером вниз.

Вслед за суглинистой площадкой, и чуть пониже, тянулся приземистый барак с двумя длинными параллельно раздельными спальнями, которые переходили в зал покороче, но пошире, где имелась сцена, места для зрителей и белый экран для показа кино.

В спальнях стояли ряды железных коек с пружинистыми сетками.

В день приезда, до получения матрасов и постелей, дети, побросав на пол свои чемоданчики, бегали из конца в конец спален на полуметровой высоте по упруго подбрасывающим тебя сеткам коек.

В этом спорте главное — не столкнуться со скачущими навстречу попрыгунчиками.

Потом все достали печенье из чемоданчиков и сумок и начали есть его, запивая сгущёнкой из сине-белых жестяных банок.

Оказывается, для наслаждения сгущёнкой не нужен ни консервный нож, ни ложка, а достаточно найти торчащий в стене гвоздь и об него пробить дырку в крышке, но так, чтоб не посерёдке, а с краю; на другом краю той же крышки нужна ещё одна такая дырочка и — пожалуйста! — сосётся легко и без остановки, и совсем не измажешься, как тот гвоздь с висячей на нём каплищей густой сгущёнки.

А если ты неумека, или не хватает роста, чтоб дотянуться до гвоздя в стене, — попроси мальчиков постарше, они и для тебя пробьют; всего за два отсоса из твоей банки...


стрелка вверхвверх-скок