автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Вторые роды Галины Огольцовой также происходили вне «ящика» — в ближайшем райцентре.

(...похоже,  ахиллесовой пятой тогдашних «почтовых ящиков» был роддом.

Вернее, его отсутствие...)

В роддом её никак не хотели впустить, сочтя, из-за её чёрных волос и красного халата в узорчатых цветах, за цыганку. Однако, сопровождавший её муж Коля опроверг это вопиющее заблуждение с такой убеждённостью, что медперсонал засомневался и она была, таки, принята для предстоящих родов. Спустя час-полтора ему объявили, что его жена родила девочку, а спустя ещё пять минут обрадовали рождением мальчика, и тогда наш отец закричал:

— Гасите лампочку в палате — они на свет идут!.

История, будь то одного человека, или многолюдного общества, распределяется на две разновидности: первая — это история незапамятная, сохранившаяся в легендах, мифах и преданиях, тогда как вторая чётко запротоколирована, увязана с определённым летоисчислением и сохранена в общественных хрониках, либо в личной памяти, если речь идёт об истории одной особи.

Все дети моих родителей зачарованно слушали маму и папу, когда те начинали делиться семейными преданиями о запредельных для детской памяти деяниях и приключениях самих слушателей.

Например, что их первенец начал ходить на железнодорожном вокзале, перед отправлением поезда из Закарпатья на Валдай, и на последующих остановках папа выносил меня на перрон станций для закрепления навыков неуверенного прямохождения, поскольку слишком шаткий пол летящего вагона не способствовал тренировкам...

На новом месте семью поселили в деревянном доме, из которого меня выпускали для самостоятельных прогулок во дворик  огороженный невысоким штакетником, и мама просто диву давалась — где я умудряюсь находить такую грязищу, чтоб за считанные минуты вернуться домой завозюканным по самую макушку.

В очередной раз переодев меня в чистое, она попросила папу проследить и выяснить причину. И он увидел, как выпущенный Серёженька без колебаний, прямиком потопал в угол двора, сдвинул висящую на одном лишь верхнем гвозде штакетину и — вот он уже на улице, потопал к горке песка сваленной неподалёку для постройки следующего домика.

 Взобравшись на неё, он ложится на пузо и съезжает до самого низа по мокрому от дождей песку. Да ещё и хохочет при этом — довольный, дальше некуда. Разве на такого настираешься?

Покуда мама заново меня переодевала, папа взял молоток да и прибил незакрепленную дощечку, а потом вместе с мамой стал потихоньку наблюдать — а что теперь?

Ребёнок вышел во двор, подошёл к привычному месту, потянул досочку, но та и не шелохнулась. Соседние тоже не подались. Мальчик дважды прошёл вдоль всего заборчика, дёргая каждую из штакетин по очереди, потом встал и — разревелся...

Ни домик, ни дворик не сохранились в моей памяти, но на этом месте родительских сказаний у меня начинало сопереживательно пощипывать в глазах...

А от другой легенды мягкая лапа ужаса ложилась на шею, пронизывая когтями пониже затылка, когда мама вдруг затревожилась, что меня давно уже не видно и не слышно, и послала папу посмотреть.

Он вышел во двор, на улицу — нет нигде. И никто из соседей не видел, а уже вечереет. Ещё раз прошёл всю улицу из конца в конец, и обратил внимание на громкий шум воды. Тут он поспешил к почти отвесному обрыву над бурно вздувшейся после недавних дождей рекой и там—внизу—различил сынулю. Бегом туда!

Поток шумно катящейся воды поглотил узкую полоску берега под обрывом — пришлось брести по колено в воде. Мальчик притискивался к крутому глинистому обрыву, вцепившись в стебель сухой былинки, а ногами уже наполовину в бегущей мутной воде, и даже не ревел, а только хныкал: ыхы, ыхы. Папа закутал его в пиджак и еле нашёл место, где можно было выбраться наверх без рук...

Но какой гордостью трепетали крылья моего носа от рассказа, что это именно я дал имена моему брату и сестре!

Поскольку моё имя досталось мне в честь папиного брата, то последовавших двойняшек договорились назвать как маминых брата и сестру. В роддоме их так и называли — Вадик и Людочка.

Однако, когда новорожденных принесли домой и спросили меня как же мы их назовём, я не задумываясь ответил:

— Сяся-Тятяся!

И никакие уговоры не смогли меня переубедить, я упорно стоял на своём.

Вот почему моего брата зовут Александр, а сестру — Наталья.

~ ~ ~


стрелка вверхвверх-скок