автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Дрова в подвал попадали в начале осени через приямок—неглубокую яму с бетонными стенками под крышкой из листовой жести—по центру фундамента торцевой стены дома. Чуть выше её дна имелся проём, полметра на полметра, как бы лаз в подвальный коридор, метра на полтора выше пола.

Рядом с этим приямком останавливался самосвал и ссыпáл холмик грубо нарубленных дров, которые затем надо перебросить в приямок, а оттуда в подвал и там уже заносить в отсек – кому они привезены.

Вот папа и поручил мне, как уже большому мальчику, сбрасывать дровины в приямок, чтобы он из подвала продёргивал их внутрь через проём. Сверху его не было видно, но из подвала доносился его голос, когда он кричал мне повременить, если груда поленьев в приямке грозила затором проёма, а затем слышался глухой утробный стук – это далеко внизу дрова валились на бетонный пол в подвальном коридоре.

Всё шло хорошо, покуда Наташка не сообщила Саньке, что нам привезли дрова и что я помогаю папе спускать их в подвал.

Он прибежал к дровяному холмику и тоже стал таскать дрова в приямок; упрямо и молча посапывая в ответ на мои бурно-горячие объяснения, что он нарушает возрастной ценз на участие в подобных работах, и что сброшенные им добавочные поленья непременно создадут затор в проёме.

(...риторика не действует на тех, кому хоть кол на голове теши!..)

Но я не только ораторствовал, а тоже швырял дрова, чтобы потом, за обедом на кухне, Санька не слишком бы хвастался, будто сделал больше меня...

И вдруг он отшатнулся от приямка, схватившись рукою за лицо, а из-под пальцев показалась кровь. Наташа бросилась домой звать маму и та прибежала с влажной тряпкой – обтереть кровь с запрокинутого лица Сашки.

Папа тоже прибежал из подвала и никто не слушал моих объяснений, что это случилось нечаянно, а не нарочно, когда брошенная мною дровина зацепила нос брата и оцарапала кожу.

Мама накричала на папу, что допустил такое, папа тоже рассердился и сказал всем уходить домой, и доканчивал работу сам.

Царапина зажила даже и без пластыря, который упрямый Сашка отлепил с носа ещё до ужина...

(...вряд ли брат мой помнит про этот случай, а я до сих пор чувствую себя виноватым: мало ли, что не нарочно – меньше б орал, а смотрел бы лучше куда швыряю...)

В школе я постоянно записывался в какой-нибудь кружок, стоило лишь его руководителю зайти к нам в класс для вербовки желающих.

Занятия в кружках проводились после обеда, когда все уже сходят домой и снова вернутся в школу, а заканчивались запоздно, с ночной темнотой за окнами.

Однажды вечером, после занятий в очередном кружке, его участники заглянули в спортзал, где на задёрнутой занавесом сцене стояло пианино и где один мальчик однажды показал мне, что если бьёшь по одним только чёрным клавишам, то получается китайская музыка.

Но на этот раз я забыл про всякую музыку, потому что на сцене оказались несколько старшеклассников, а при них – пара настоящих боксёрских перчаток!

Мальчики-кружковцы набрались смелости попросили разрешение потрогать и примерить их. Старшекласники великодушно позволили, а потом решили устроить поединок между мелкотой: «каменцы» (то есть проживающие в каком-то из кварталов каменных зданий наверху Горки) против «нижняков» (жителей деревянных домиков внизу спуска).

Выбор пал на меня—как же мне этого хотелось!—и плотного рыжеволосого Вовку из «нижняков».

Освещение сцены признали недостаточным для боя. Нас вывели под лампочку в прихожей спортзала, где за стеклом широкого окна уж разливалась чернильная тьма зимней ночи, и скомандовали начинать.

Сперва мы с Вовкой похихикивали, бухая друг по другу громоздкими шарами перчаток, но потом остервенели и я страстно желал угодить ему в голову, но никак не мог дотянуться, а по его глазам видел, что и ему охота врезать мне посильней.

Вскоре у меня жутко заныло левое плечо, которое я подставлял под его удары и совершенно ослабела правая рука, которой я долбил в плечо подставленное им.

Наверно, и ему не слаще было. Наши хаханьки сменились покряхтываньем и пыхтеньем. Было плохо, было больно до слёз, потому что его удары, казалось, проникают уже до самой кости предплечья, но я бы скорей умер, чем сдался.

Наконец, старшеклассникам надоела такая монотонная безрезультативность, нам сказали «хватит» и забрали перчатки.

Наутро моё левое плечо украшал багрово-чёрный большущий отёк и несколько дней к нему больно было касаться, так что даже от дружеского похлопывания я скрючивался и болезненно сычал как всполошённый гусь...

Если выпадал пушистый снег, но не слишком, чтоб аж по пояс, то мы всей семьёй выходили во двор – чистить ковёр и дорожку. Их мы укладывали лицом на снег и топтались по жёсткой изнанке. Затем ковёр переворачивали, наметали на него веником чистого снега и снова сметали прочь. Готово – ковёр можно складывать.

Длинную зелёную дорожку после топтания не переворачивали, а становились на неё вчетвером – мама и мы трое, а папа тащил дорожку по сугробам и всех нас на ней, оставляя позади вмятую борозду снега с пылью; вот такой он у нас сильный...

А когда пошёл мокрый снег, мальчики нашего двора не упустили случай и начали катать из него комья, чтобы построить крепость.

Для начала, лепишь из снега комок – размером в полмяча; кладёшь его на сугробы и катаешь туда-сюда, а он тут же обрастает слоями мокрого снега, превращается в снежный шар, растёт выше колен, плотнеет, тяжелеет и уже приходиться звать на помощь и катить его вдвоём-втроём туда, где вырастает кольцо стен снежной крепости.

Мальчики постарше взгромождают шары плотного снега на круговую стену, которая уже выше твоего роста.

Мы делимся на команды – защитники крепости и нападающие.

Заготовлены боеприпасы снежков и – на штурм!

Крик, гвалт, снежки со всех сторон и во все стороны.

Я высовываюсь над стеной крепости, чтобы влепить хоть кому-нибудь, но в глазах вдруг сверкает жёлтая молния, как от лопнувшей электролампочки; вжимаясь спиной в стену я сползаю вниз; руки крепко прижаты к глазу, куда ударил снежок.

(...  “ах, да – я был убит...

так, много лет спустя, поэт Гумилёв пояснит мне что же случилось в это мгновение...)

А бой не утихает и никому нет до тебя никакого дела – все слиты в едином общем крике: а-а-а-а-а-а-а!!

Сражение окончено, крепость не сдалась, но превратилась в метровую горку снега утоптанного до ледяной плотности, однако, крик не стихает, мы орём дальше, скатываясь с неё на животах. В голове глухая пустота от своего крика неслышного в общем ошалелом вопле:

А-а-а-а-а-а-а!!

Глаз мой уже смотрит; сошлёпав снежок поплотнее, я влепил им в голову мальчика старше себя. Какая ошибка!

Во-первых, бой закончен и на мальчике уже вон коньки, а во-вторых – он старше, и значит сильнее.

Что сделало меня столь опрометчивым?

Как всегда, борьба за правильность. Давным-давно, в начале строительства крепости, самые старшие мальчики – семи-восьмиклассники, громко всем объявили: кто не строит, играть не будет!

И я точно знаю – этот мальчик в коньках не строил.

Но кто сейчас за этим смотрит? Многие из старших основоположников уже ушли, сам уговор давно забыт.

Но объяснять причины своей дерзости некогда и некого звать на помощь попранной справедливости – надо спасаться. И я бросаюсь наутёк—вдруг не догонит?—к своему подъезду.

Бегу, едва живой, без сил после многочасовой игры... Замедленно, но бегу...Дверь совсем уже рядом.

— А если догонит?– промелькивает в голове и я и получаю коньком под зад за этот ненужный страх.

Хлопнув дверью, я влетаю в подъезд, где он уже не преследует – чужой дом...

(...чтоб всё получалось как надо – нельзя сомневаться, что так оно и будет...)

Весной мои родители сделали попытку заняться сельским хозяйством, то есть они решили посадить картошку.

Когда после работы они с лопатой и картошкой в сумке направились в лес, я упросил, чтоб и меня тоже взяли.

Мы пришли на широкую просеку, что была границей Зоны перед тем, как Объект расширился.

На вскопанной днём раньше грядке папа делал ямки лопатой, а мама роняла в них картофелины. Лица родителей были печальны и папа с сомнением качал головой:

— Это не земля, а просто суглинок. Ничего тут не вырастет.

Тихо сгустились весенние сумерки и мы ушли домой.

(...забегая вперёд, скажу, что ничего на той грядке так и не уродилось.

Из-за суглинка, или сомнения в своём деле?

Но самое непонятное – зачем им вообще это понадобилось? Для экономии расходов на картофель?

Так, вроде, не бедно жили. В их комнате появился раздвижной диван, два кресла с лакированными подлокотниками и журнальный столик на трёх ногах – всё вместе называется мебельный гарнитур.

Наверное, захотели отдохнуть от мебели, вот и нашли себе отговорку для выхода в лес...)


стрелка вверхвверх-скок