автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ детство

А пока я валялся на раскладушке посреди поля Аустерлица, жизнь не стояла на месте — брат и сестра приносили новости, что мусорку снесли и поставили там раздевалку, в которой выдают коньки.

И каток устроили тут же, между раздевалкой и Бугорком, на поле, которое осенью разравнивал одинокий бульдозер: приехала пожарная машина, с неё сбросила на землю шланги, из которых натекла вода, и — получился каток.

Теперь можно приходить, брать в раздевалке коньки, или с собой приносить и — кататься!

Я не хотел отставать от жизни и поскорее поправился.

Однако — опоздал.

В раздевалке коньков уже не выдавали и надо приносить свои, но лавки остались: можно сесть и переобуться в те, что принёс, а под лавками ящички — оставлять свои валенки пока катаешься.

Для входа в раздевалку нужно было подняться на высокое деревянное крыльцо с двумя дверями — одна раздевалкина, а другая в соседнюю комнату, где поставлен станок для заточки коньков и печка-буржуйка из широкой железной бочки.

В печке полыхал жаркий огонь для отогрева застывших рук, или же чтоб варежки обсушить, только надо присматривать — если вовремя не снимешь их с раскалённого железа, то начинают вонять палёной шерстью ниток, из которых связаны...

Как же мне хотелось научиться гонять на коньках, что так вкусно хрустят по льду и несут — словно на крыльях!.

Ученье началось с двухполозных, которые надо привязывать к валенкам бечёвками, но меня засмеяли, что это детсадная безделушка.

Потом были «снегурки» с круглыми носами, но тоже на бечёвках; и на них ничего не получилось...

Наконец, мама откуда-то принесла настоящие «полуканадки», приклёпанные к своим ботинкам.

С коньками я поспешил в раздевалку катка, переобулся из валенков, вышел на лёд, но смог лишь проковылять туда-сюда на подворачивающихся «полуканадках»: они никак не хотели стоять ровно — подламывались то внутрь, то в стороны, до боли выкручивая мне ступни.

К раздевалке пришлось возвращаться по сугробам — плотный снег удерживал лезвия коньков вертикально и те уже не выворачивали мне щиколотки на излом.

Последняя попытка состоялась вечером, когда папа пришёл с работы и, по моей просьбе, накрепко зашнуровал ботинки «полуканадок» поверх толстовязанных шерстяных носков.

Я процокал по лестнице вниз, держась за перила.

От перил до двери подъезда я шёл припадая руками к стене, наружные стены помогли мне обогнуть дом.

Дальше пошли вспомогающие сугробы, но на дороге их не было и её я пересекал трепеща руками, как канатоходец.

Наконец я добрёл до катка, но всё повторилось опять — коньки выламывали ступни, несмотря на тугую шнуровку.

Я постоял в толчее окрылённых коньками счастливчиков и нескончаемо болезненным путём побрёл обратно.

( … и больше ни разу в жизни я не пытался встать на коньки.

Рождённый ползать — летать не может…)

В один из ясных выходных дней сосед по площадке из квартиры наискосок — Степан Зимин, позвал меня и своего сына Юру сходить в лес на лыжах.

Для такого случая папа принёс из подвала лыжи с палками.

Крепленья лыж состояло из ременных петель посередине, в которые надо совать нос валенка, а также из белой резинкой от трусов, на каждой петле, чтоб охватить обувь повыше пятки.

Степан на эту вылазку пошёл совсем без лыжных палок, но ездил — залюбуешься.

Мы свернули в лес левее школы новобранцев и углубились в чащу почти непролазных сосен с иссохшими ветвями в нижних ярусах.

Потом нам встретились пара квадратных ям и Степан сказал, что это от землянок вырытых тут во время войны.

У меня такое в уме не укладывалось, война ведь прошла до моего рождения — то есть целую вечность тому назад; за такое время все траншеи с землянками и блиндажами должны были полностью изгладиться с лица земли.

Больше Степан Зимин не выводил нас на лыжные прогулки, но мне понравилось катание на лыжах и я начал обкатывать ближайшие спуски за обводной дорогой...

Когда в школе проводилось лыжное соревнование среди учащихся, я, конечно же, вызвался в нём участвовать и вечером накануне забега попросил папу сменить изношенные резинки на креплениях, но он сказал — пойдут и эти.

Старт давался с той же поляны, где осенью проходил воскресник по развалу длинного барака, наезженная лыжня уходила оттуда в лес и, попетляв там, возвращалась обратно, делая из старта ещё и финиш: два в одном.

Нашу группу, четвёртые-пятые классы, пустили в забег всех вместе, а впереди бежал старшеклассник, чтоб мы не сбились не на ту лыжню.

Меня обгоняли и я обгонял кого-то, крича «лыжню! лыжню!» бежавшим впереди, чтоб уступили две узкие дорожки укатанного снега, и неохотно съезжал с них в сторону, когда и мне в спину кричали: «лыжню!»

На уже знакомом спуске, где солдаты-лыжники устроили высокий трамплин из снега, мы сбились в кучу-малу, хоть и съезжали в объезд трамплина.

Из кучи я выбрался одним из первых и резво рванул дальше, но метров за двести до финиша лопнула подлая резинка на правом валенке и лыжина перестала держаться.

Сдерживая злые слёзы, я добрёл до финиша в одной, пинками подгоняя правую скользить вперёд по её половине наезженной лыжни.

Судьям это понравилось — они смеялись, а я, когда пришёл домой, разрыдался: ведь я же знал, ведь просил же!

Мама упрекнула папу.

Он вскипел, но ничего не сказал, а назавтра на ременные петли лыж закрепил круглую резинку цвета слоновой кости и толщиной с мизинец, которую принёс с работы.

( … та резинка ни разу не подвела, и даже двадцать два года спустя служила как надо.

Лыжи, они, вобщем-то, очень живучи…)

С такими надёжными креплениями я закатывался по воскресеньям в лес на целый день.

Нескончаемая, плотная лыжня тянулась там неизвестно откуда и куда; порой она раздваивалась и шла в паре.

Мне нравится звук, с которым лыжи прищёлкивали по лыжне; иногда на пути встречались одиночные солдаты-лыжники без шинелей, в одних только гимнастёрках и без ремня.

Прямая лыжня выводила к моему излюбленному месту катания — глубокой ложбине, где скорость набранная при спуске по одному склону выносит тебя чуть ли не на треть противоположного.

Мне это нравилось и я гордился, что могу кататься как солдаты, хотя случалось и падать, особенно на том трамплине, что они построили для своих прыжков...

Однажды я приметил укромную лыжню, что уходила в лес от магистральной, проложенной по просеке бывшей контрольной полосы Зоны-Объекта до её-его расширения в новые границы.

Неукатанная лыжня вывела меня к великолепной лыжной горке посреди чащи.

Правда, спуск обступали многолетние ели-великаны, понуждая к плавному повороту в конце; но если удержаться на том повороте, разгон уносит тебя невообразимо далеко, скорость выжимает слёзы из глаз и дарит восторг, который понукает вернуться, чтоб съехать ещё и ещё…

На следующее воскресенье я там почти уже не падал и закатался до позднего часа, когда из-под разлапистых, отягчённых плотным снегом ветвей на елях начинают сочиться сиреневые сумерки.

И я вдруг почувствовал, что не один здесь, что кто-то за мной наблюдает из-за спин неохватных елей; сначала стало как-то не по себе, но потом я услышал затаённое молчание леса вокруг и понял — это он, лес, дружески подсматривает за мною, потому что мы с ним заодно; и тут я вспомнил, что до Кварталов ещё два километра пути.

( … конечно, домой я заявился уже в потёмках и получил громкий нагоняй, зато до сих пор, когда вспомнятся те сиреневые зимние сумерки и тишь дружелюбного леса, я знаю, что жил не зря…)


стрелка вверхвверх-скок