автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Ну, а пока я валялся на раскладушке посреди поля Аустерлица, жизнь не стояла на месте – брат и сестра приносили новости, что мусорку снесли и поставили там раздевалку, в которой выдают коньки. И каток устроили тут же, между раздевалкой и Бугорком, на поле, которое осенью разравнивал одинокий бульдозер: приехала пожарная машина, с неё сбросила на землю шланги, из которых натекла вода, и – получился каток. Теперь можно приходить, брать в раздевалке коньки, или с собой приносить и – кататься!

Я не хотел отставать от жизни и поспешил поскорее поправиться. Однако – опоздал. В раздевалке коньков уже не выдавали и надо было приносить свои, но лавки остались: можно сесть и переобуться в те, что принёс, а под лавками ящички – оставлять свои валенки пока катаешься.

Для входа в раздевалку нужно было подняться на высокое деревянное крыльцо с двумя дверями – одна раздевалкина, а другая в соседнюю комнату, где поставлен станок для заточки коньков и печка-буржуйка из широкой железной бочки. В печке полыхал жаркий огонь для отогрева застывших рук, или же чтоб варежки обсушить, только надо присматривать – если вовремя не снимешь их с раскалённого железа, то начинают вонять палёной шерстью ниток, из которых связаны...ффу!

О, как же мне хотелось научиться гонять на коньках, что так вкусно хрустят по льду и несут – словно на крыльях!.

Ученье началось с двухполозных, которые надо привязывать к валенкам бечёвками, но меня засмеяли, что это детсадная безделушка. Потом были «снегурки» с круглыми носами, но тоже на бечёвках; и на них тоже ничего не получилось...

Наконец, мама откуда-то принесла настоящие «полуканадки», приклёпанные к своим ботинкам.

С коньками красиво висящими через плечо, я поспешил в раздевалку катка, переобулся из валенков, вышел на лёд, но смог лишь проковылять туда-сюда на подворачивающихся «полуканадках»: они никак не хотели стоять ровно – подламывались то внутрь, то в стороны, до боли выкручивая мне ступни. К раздевалке пришлось возвращаться по сугробам – плотный снег удерживал лезвия коньков вертикально и те уже не выворачивали мне щиколотки на излом.

Последняя попытка состоялась вечером, когда папа пришёл с работы и, по моей просьбе, накрепко зашнуровал ботинки «полуканадок» поверх толстовязанных шерстяных носков.

Я процокал по лестнице вниз, держась за перила. От перил до двери подъезда я шёл припадая руками к стене, наружные стены помогли мне обогнуть дом. Дальше пошли вспомогающие сугробы, но на дороге их не было и её я пересекал трепеща руками, как канатоходец.

Наконец, я добрёл до катка, но всё повторилось опять – коньки выламывали ступни, несмотря на тугую шнуровку. Я постоял в толчее окрылённых коньками счастливчиков и нескончаемо болезненным путём побрёл обратно.

(...и больше ни разу в жизни я не пытался встать на коньки.

  «Рождённый ползать – летать не может»...)

В один из ясных выходных дней сосед по площадке из квартиры наискосок – Степан Зимин, позвал меня и своего сына Юру сходить в лес на лыжах.

Для такого случая папа принёс из подвала лыжи с палками.

Крепленья лыж состояло из ремённых петель посередине, в которые надо совать нос валенка, а тна каждой ещё по петле из белой резинкой от трусов, чтобы охватывала пятку и лыжи держались на ногах.

Степан на эту вылазку пошёл совсем без лыжных палок, но ездил – залюбуешься. Он ловко съезжал по склону, а мы следом за ним, падая и поднимаясь. Потом мы свернули в лес левее школы новобранцев и углубились в чащу почти непролазных сосен с иссохшими ветвями в нижних ярусах. Там нам встретились пара квадратных ям под толстыми сугробами и Степан сказал, что это от землянок вырытых тут во время войны, чтобы солдатам было где жить.

У меня такое просто в уме не укладывалось, ведь война прошла до моего рождения – то есть целую вечность тому назад; за такое время все траншеи с землянками и блиндажами должны были полностью изгладиться с лица земли.

Больше Степан Зимин не выводил нас на лыжные прогулки, но мне понравилось катание на лыжах и я начал обкатывать ближайшие спуски за обводной дорогой...

И, конечно же, когда в школе проводилось лыжное соревнование среди учащихся, я вызвался в нём участвовать и вечером накануне забега попросил папу сменить изношенные резинки на креплениях, но он сказал – сойдут и эти.

Старт давался с той же поляны, где осенью проходил воскресник по развалу длинного барака, наезженная лыжня уходила оттуда в лес и, попетляв там, возвращалась обратно, делая из старта ещё и финиш: два в одном. Нашу группу, четвёртые-пятые классы, пустили в забег всех вместе, а впереди бежал старшеклассник, чтоб мы не сбились не на ту лыжню.

Меня обгоняли и я обгонял кого-то, крича «лыжню! лыжню!» бежавшим впереди, чтоб уступили две узкие дорожки укатанного снега, и неохотно съезжал с них в сторону, когда и мне в спину кричали: «лыжню!», потому что так надо по правилам.

На уже знакомом спуске, где солдаты-лыжники устроили высокий трамплин из снега, мы сбились в кучу-малу, хоть и съезжали в объезд трамплина.

Из кучи я выбрался одним из первых и резво рванул дальше, но метров за двести до финиша лопнула подлая резинка на правом валенке и лыжина перестала держаться.

Сдерживая злые слёзы, я добрёл до финиша в одной, пинками подгоняя правую скользить вперёд по её половине наезженной лыжни.

Судьям это понравилось – они смеялись, а я, когда пришёл домой, разрыдался: ведь я же знал, ведь просил же!

Мама громко упрекнула папу. Он вскипел, но ничего не сказал, а назавтра на ремённые петли лыж закрепил круглую резинку цвета слоновой кости и толщиной с мизинец, которую принёс с работы.

(...та резинка ни разу не подвела, и даже двадцать два года спустя служила как надо. Лыжи, они, вобщем-то, очень живучи...)

С такими надёжными креплениями я закатывался по воскресеньям в лес на целый день.

Нескончаемая, плотная лыжня тянулась там неизвестно откуда и куда; порой она раздваивалась и шла в паре с точно такой же.

Мне нравится звук, с которым лыжи прищёлкивали по лыжне у меня за спиной; иногда на пути встречались одиночные солдаты-лыжники без шинелей, а только в распущенных гимнастёрках  без ремня.

Прямая лыжня выводила к моему излюбленному месту катания – глубокой ложбине, где скорость набранная при спуске по одному склону выносит тебя чуть ли не на треть противоположного. Мне это нравилось и я гордился, что могу кататься там как те одиночные солдаты, хотя случалось и падать, особенно на том трамплине, что они построили для своих прыжков...

Однажды я приметил укромную лыжню, что уходила в лес от магистральной, проложенной (как я не сразу, но догадался) по просеке бывшей контрольной полосы Зоны-Объекта до её-его расширения в новые границы.

Неукатанная лыжня вывела меня к великолепной лыжной горке посреди чащи.

Правда, горку обступали многолетние ели-великаны, вынуждая делать крутой поворот в конце спуска, но если удержишься на том повороте, разгон уносит тебя невообразимо далеко, скорость выжимает слёзы из глаз и дарит восторг, из-за которого ты возвращаешься, чтоб съехать ещё и ещё...

На следующее воскресенье я там почти уже не падал и закатался до позднего часа, когда из-под разлапистых, отягчённых плотным снегом ветвей на елях начинают сочиться сиреневые сумерки.

И вдруг я почувствовал, что здесь я не один, что кто-то ещё наблюдает за мной из-за спин неохватных елей; сначала стало как-то не по себе, но потом мне услышалось затаённое молчание леса вокруг и стало понятно – это он, лес, дружески подсматривает за мною, потому что мы с ним заодно; и тут я вспомнил, что до Кварталов ещё два километра пути.

(...конечно, домой я заявился уже в потёмках и получил громкий нагоняй, зато до сих пор, когда вспомнятся те сиреневые зимние сумерки и тишь дружелюбного леса, я знаю, что жил не зря...)


стрелка вверхвверх-скок