автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Во время одной из одиночных лесных прогулок я выбрел на поляну и почувствовал, что с ней что-то не так, но что? Ах, вот оно что! Тут же дым какой-то!

И вслед за этим я разглядел, как почти прозрачное на солнце пламя, трепыхаясь, обугливает кору деревьев и расползается по толстому ковру хвои. Так это же пожар в лесу!

Сперва я пробовал затаптывать язычки пламени, но они прятались в хвою поглубже, чтоб выпрыгнуть снова, пришлось догадаться и сломить ствол можжевельника с густыми ветками, чтобы глушить огонь под ногами и на стволах деревьев.

Когда схватка с пожаром завершилась заслуженной победой, я увидел, что не так уж и много и выгорело  – метров десять на десять.

Рубашка моя и руки извозились чёрной сажей, но это не страшно – боевая копоть почётна. Я даже провёл рукой по лицу, чтоб всякому было понятно – вот герой спасший лес от гибели.

Жаль, что по дороге домой меня никто не видел, пока я шёл и мечтал, что про меня напишут в газете ПИОНЕРСКАЯ ПРАВДА, где напечатали статью про пионера, который посигналил своим красным галстуком машинисту поезда о том, что впереди сломался железнодорожный путь.

Уже на подходе к кварталам мне встретились пара прохожих, но ни один не догадался спросить:

– И что это у тебя лицо в саже? Наверное, ты тушил лесной пожар?

А дома мама на меня накричала, что стыдно ходить таким замазурой и что на меня даже стиральная машинка рубашек не настирается.

Мне стало горько и обидно, но я терпел...

А вечерами дети Квартала и мамы тех детей, за которыми ещё нужен присмотр, выходили на окружную дорогу, потому что на закате дня из школы новобранцев туда же подымались взвод солдат для вечерней прогулки.

Выйдя на бетон дороги, они начинали чётко печатать шаг и словно бы сливались в одно невиданное существо—сомкнутый строй—у которого одна нога во всё длину фланга, состоящая из десятков чёрных сапогов, что одновременно отрывались от дороги и снова слаженно шлёпали в неё, чтобы строй продвинулся дальше ещё и на этот шаг. Это было завораживающее существо.

Потом шагавший сбоку старшина командовал: «запевай!», и изнутри ритмично сотрясающегося общим шагом строя, под слитное щёлканье подошв о бетон, взвивался молодой упругий тенор спеть свою строчку, а ещё через пару шагов грянувший ему в поддержку хор, подтверждал:

... нам, парашютистам,
   привольно на небе чистом...

Строй удалялся ко второму кварталу, где его уже ждали тамошние жители, чтоб мимо них он тоже промаршировал, а некоторые дети из нашего бежали следом, и молодые мамы взглядом провожали уходящий взвод, и вечер становился таким спокойно безмятежным, потому что мы самые сильные в мире и так надёжно защищены от всех натовских диверсантов из прихожей в Библиотеке Части...

Вдоль внутренней дороги во дворе Квартала разложили длинные железные трубы и если какую-нибудь ударить палкой, она громко и протяжно звякала на весь двор. Пожалуй, этот звяк длился дольше, чем нужно, вот почему, сколько я ни бился, никак не получалось выстучать на трубах барабанную дробь, с которой в фильме «ЧАПАЕВ» беляки шли в «психическую» атаку против Анки-пулемётчицы.

День за днём, вернувшись из школы, стучал я по трубам, наполняя весь двор гулким динь-доном, который и отдалённо не был дробью. И слишком скоро все трубы закопали, прервав моё музыкальное образование, зато в дома Квартала пришёл газ.

У нас на кухне появилась плита с газовыми конфорками, а на стене под туалетным окошком эмалированная колонка, которую зажигали, чтобы согрелась вода для мытья посуды, купания и стирки. Котёл-титан исчез из ванной, поэтому дрова на зиму уже не привозили и в подвале папа сделал мастерскую для домашних работ и всяких инструментов...

Однажды в начале лета, когда родители были на работе, я взял в кладовой ключ от подвала и унёс оттуда большой папин топор, потому что мы с одним мальчиком сговорились сделать костёр в лесу.

Мы спустились в чащу позади Бугорка, а там начали подыматься на следующий холм, пониже. На крутом подъёме среди прочей поросли стояла густая ёлочка, небольшая, метра полтора. А всё это время, пока я шёл по лесу с топором в руках, меня так и тянуло пустить его в ход. И вот он – удобный случай!

Один-два взмаха и срубленная ёлка валяется на склоне. А я стою рядом и никак не пойму – зачем? Ведь из неё не получится ни лук, ни автомат с рожком. Зачем я убил её так бесцельно?

Мне уже не хотелось ни костра, ни прогулки. Нужно как можно скорее избавиться от топора – пособника моей глупой жестокости. Я отнёс его обратно в подвал и с той поры ходил в лес безоружным.

(...как тебе такой умилительный мальчоночка?

Тю! В мои-то годы не постеснялся скатиться до Уловки-22 из переходного возраста: «раз я знаю, что поступил нехорошо, значит я не плохой и, чтобы знать, что я хороший, мне надо поступать нехорошо...»

Хотя в этом пафосном самолюбовании посредством самобичевания, особого вранья не нахожу...Однако, не спеши зачислять своего папу в категорию «добрый человек», уж слишком я разный, сегодня – просто лапонька, хоть к ране прикладывай, а завтра...Ну, не знаю...

Когда мой бачьянаг (тут опять украинская «г», а само слово на карабахском означает «муж свояченицы») выдавал замуж свою старшую дочь, то все родственники помогали как могли; не деньгами, конечно, потому что он бы и не взял—расходы несёт счастливый отец, такая тут традиция, так что помощь эта носит кулинарный характер.

За стандартный набор угощений в Доме Торжеств платят наличными, но к стандарту на свадебный стол добавляется ещё много всякого чего приготовленного тётками, бабками, матерями, сёстрами, племянницами, дочками ближайших и последующих родственников.

В Карабахе достаточно крепки пережитки родового-общинного строя, вот и получается такая себе love labour – из продуктов закупленных устроителем торжества.

Однако, некоторым продуктам требуется предварительная обработка и, согласись, что зарезать полтора десятка куриц на балконе пятиэтажки несколько сложнее, чем в недостроенном, но всё же частном доме. Поэтому куриц привезли ко мне; сгрузили в недостроенную прихожую и – уехали к другим предсвадебным хлопотам. Jedem – seiner, как говорится в немецкой поговорке.

И вот лежат эти пятнадцать живых созданий со связанными ногами на пыльном земляном полу, а над ними один я со свежезаточенным ножом и все мы прекрасно понимаем зачем мы тут.

Пятнадцать – не одна, и нужно уложиться к сроку, когда женщины клана придут ощипывать готовые полуфабрикаты.

А у каждой своя окраска, свой возраст, своё отношение к происходящему, свой запас жизненной энергии, определяющий громкость вскликов и длительность трепыхания с отнятой головой.

Без методичности тут не обойтись. Вот я и стал роботом, методично повторяющим набор одних и тех же движений...пятнадцать раз...

Иногда я выглядывал сквозь оконный проём без рамы на белое облако в синей выси: такое пушистое, чистое...само совершенство...

Такой себе сентиментальный робот.

С того случая как-то во мне поменялось отношение к палачам, понял, наверное, что ничто ихнее мне не чуждо. Вобщем, на той свадьбе я был вегетарианцем.

А насчёт того, что во всём виноват папин топор, типа, это он меня подбил срубить невинную ёлочку, так и тут ничего нового, давняя песенка – «я всего лишь исполнял приказы».

Зомби недоделанный...)

В пятом классе у нас сменилась классная руководительница, поскольку начальное обучение мы уже закончили и для каждого предмета нам уже полагался отдельный учитель.

Новую классную руководительницу звали Макаренко Любовь... Алексеевна?.. Антоновна?.Никак не вспомню отчества.

Между собой мы её звали попросту – Макаря.

– Атас! Макаря идёт! («Атас» означает «берегись».)

Но это потом, а первый раз я встретил её за день до занятий, когда мама пришла со мной в школу узнать расписание и познакомиться с моей новой класручкой.

Педагог Макаренко пригласила нас в класс и попросила, чтобы я помог ей сделать рамочку на листе ватмана, где, с отступом в пять сантиметров от краёв, уже была прочерчена карандашная линия. Это будет наш Классный Уголок.

Она дала мне кисточку, коробку с акварельными красками—но пользоваться только синей!—стакан воды и вышла вместе с мамой знакомиться дальше.

Гордясь оказанным доверием, я приступил безотлагательно – смоченной кисточкой натаскал воды на синий кирпичик краски и принялся закрашивать ватман от края и до карандашной отметки, стараясь не заезжать за неё.

Дело оказалось кропотливым – красишь, красишь, а ещё вон сколько! А главное, эта краска очень неровно ложиться: где-то светлее, где-то темнее. Но я упорно продолжал – не каждый же день мальчику доверяют делать рамочки на листах ватмана.

Когда учительница и мама вернулись, я успел закрасить всего четверть рамочки. Учительница сразу воскликнула, что больше не надо, и что всего-то и нужно было просто один раз провести кисточкой по карандашной линии, но теперь уже поздно.

Мама пообещала принести чистый лист ватмана со своей работы, но учительница отказалась. Тогда я придумал выход: а что, если наклеить полоску бумаги поверх акварельной краски? Однако, и это предложение не прошло, даже не знаю почему.

Мы ушли домой, но по дороге мама меня не ругала, да и не за что: разве я виноват, что учительница за свою жизнь не видела рамочек из фанеры, а только такие, как на словах Маркса или Ленина в Клубе части?.

Когда начались занятия, на стене нашей классной комнаты висел Классный Уголок на листе ватмана. Наверное, изо всех учеников лишь я один так долго и внимательно ознакамливался с его синей рамочкой...


стрелка вверхвверх-скок