автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ детство

Во время одной из одиночных лесных прогулок я выбрел на поляну и почувствовал, что с ней что-то не так, но что?

Ах, вот оно что — тут дым какой-то!

И вслед за этим я разглядел, как почти прозрачное на солнце пламя, трепыхаясь, обугливает кору деревьев и расползается по толстому ковру хвои.

Так это же пожар в лесу!

Сперва я пробовал затаптывать язычки пламени, но потом догадался сломить ствол густого можжевельника и дело пошло на лад.

Когда борьба с пожаром завершилась победой, я увидел, что выгорело не так уж и много — метров десять на десять.

Рубашка моя и руки извозились чёрной сажей, но это ничего — боевая копоть.

Я даже провёл рукой по лицу, чтоб всякому было понятно — вот герой спасший лес от гибели.

Жаль, что по дороге домой меня никто не видел, пока я шёл и мечтал, что про меня напишут в газете ПИОНЕРСКАЯ ПРАВДА, где напечатали статью про пионера, который посигналил своим красным галстуком машинисту поезда о том, что впереди сломался железнодорожный путь.

Уже на подходе к кварталам мне встретились пара прохожих, но ни один не догадался сказать:

- И что это у тебя лицо в саже? Наверное, ты тушил лесной пожар?

А дома мама на меня накричала, что стыдно ходить таким замазурой и что на меня рубашек не настираешься.

Мне стало горько и обидно, но я терпел...

А вечерами дети Квартала и мамы тех детей, за которыми ещё нужен присмотр, выходили на окружную дорогу, потому что на закате дня из школы новобранцев туда же подымались солдаты построенные по-взводно для вечерней прогулки.

Выйдя на бетон дороги, они начинали чётко отбивать шаг и словно сливались в цельное существо — сомкнутый строй — у которого одна нога во всё длину фланга, состоящая из десятков чёрных сапогов, что одновременно отрывались от дороги и снова слаженно впечатывались в неё, чтобы строй продвинулся ещё на шаг дальше.

Это было завораживающее существо.

Потом шагавший сбоку старшина командовал: «запевай!», и изнутри ритмично сотрясающегося общим шагом строя, под слитное щёлканье подошв о бетон, взвивался молодой упругий тенор, а ещё через несколько шагов ему в поддержку гремел хор, что:

…нам, парашютистам,
   привольно на небе чистом…

Строй удалялся ко второму кварталу, где его уже тоже ждали, некоторые из детей бежали за ним, а молодые мамы смотрели вслед и становилось так хорошо и спокойно, потому что мы самые сильные и так надёжно защищены от всех натовских диверсантов из прихожей в библиотеке части...

В дома верхних кварталов провели газ.

Но сначала вдоль всей внутренней дороги двора Квартала положили длинные железные трубы — они громко и протяжно звякали на весь двор, когда ударишь палкой, но сколько я ни бился, так и не смог выстучать на трубах барабанную дробь, с которой белые шли в «психическую» атаку против Анки-пулемётчицы в фильме «ЧАПАЕВ».

Трубы вскоре закопали, прервав моё музыкальное образование.

Зато теперь у нас на кухне стояла плита с газовыми конфорками, а на стене висела колонка, которую зажигали, чтобы согрелась вода для мытья посуды, купания и стирки в ванной.

Поэтому заготовка дров на зиму стала уже не нужной и в подвале папа сделал мастерскую для домашних работ и всяких инструментов...

Однажды в начале лета, когда родители были на работе, я взял в кладовой ключ от подвала и унёс оттуда большой папин топор, потому что мы с одним мальчиком сговорились сделать костёр в лесу.

Мы спустились в чащу позади Бугорка, а там начали подыматься на другой холм.

На крутом подъёме среди прочей поросли стояла густая ёлочка — небольшая, метра полтора.

А всё время перед этим, идя по лесу с топором в руках, я чувствовал, что меня так и тянет пустить его в ход.

И вот он — удобный случай!

Один-два взмаха и срубленная ёлка валяется на склоне.

А я стою рядом и никак не пойму — зачем?

Ведь из неё не получится ни лук, ни автомат с рожком.

Зачем я её так бесцельно убил?

Мне уже не хотелось ни костра, ни прогулки.

Нужно как можно скорее избавиться от топора — пособника моей глупой жестокости.

Я отнёс его обратно в подвал и с той поры ходил в лес в одиночку.

( … видишь какой умилительный мальчик?

Классический пример Уловки-22 из переходного возраста: «раз я осознаю, что делать так нехорошо, значит я не совсем плохой, а если я не плохой, значит я хороший...»

Хотя в этом пафосном самолюбовании через самобичевание, вобщем-то, ничего не наврано…

Однако, не спеши зачислять своего папу в категорию «добрый человек», уж слишком я разный, сегодня — просто лапонька, хоть к ране прикладывай, но завтра…

Не знаю, не знаю…

Когда мой бачьянаг (тут опять украинская «г», а само слово на карабахском означает «муж свояченицы») выдавал замуж свою старшую дочь, то все родственники помогали как могли; не деньгами, конечно, он бы и не взял — расходы несёт счастливый отец — а, главным образом, кулинарно.

За стандартный набор угощений в Доме Торжеств платят наличными, но к стандарту добавляется ещё много всякого чего приготовленного тётками, бабками, матерями, сёстрами, племянницами, дочками ближайших и последующих родственников.

В Карабахе сильны ещё пережитки родового-общинного строя; получается такая себе love labour — из продуктов закупленных устроителем торжества.

Однако, некоторым продуктам требуется предварительная обработка и, согласись, что зарезать полтора десятка куриц на балконе многоэтажки несколько сложнее, чем в недостроенном, но всё же частном доме.

Потому куриц привезли ко мне; сгрузили в недостроенную прихожую и — уехали заниматься другими предсвадебными делами.

Каждому — своё.

И вот лежат эти пятнадцать живых созданий со связанными ногами, а над ними один я со свежезаточенным ножом и все мы знаем зачем мы тут.

Пятнадцать — не одна, и надо уложиться к сроку, когда женщины придут ощипывать готовые полуфабрикаты.

А у каждой своя окраска, свой возраст, своё отношение к происходящему, свой запас жизненной энергии, определяющий громкость вскликов и длительность трепыхания с отнятой головой.

Без методичности тут не обойтись.

Вот я и стал роботом, методично повторяющим набор одних и тех же движений.

Пятнадцать раз…

Иногда я выглядывал сквозь оконный проём без рамы на белое облако в синей выси: такое пушистое, чистое... само совершенство...

Такой себе сентиментальный робот.

С того случая как-то во мне поменялось отношение к палачам, понял, наверное, что ничто ихнее мне не чуждо.

Вобщем, на той свадьбе я был вегетарианцем.

А насчёт того, что во всём виноват тот топор — типа, это он меня подбил срубить невинную ёлочку, так и тут ничего нового, давняя песенка — «я выполнял приказы».

Зомби недоделанный…)

В пятом классе у нас сменилась классная руководительница, потому что мы уже закончили начальное обучение.

Новую учительницу звали Макаренко Любовь… Алексеевна?.. Антоновна?.. Никак не вспомню отчества.

Между собой мы её звали попросту — Макаря.

- Атас! Макаря идёт!

(«Атас» означает «берегись».)

Но это потом, а первый раз я встретил её за день до школы, когда мама пришла со мной узнать расписание и познакомиться с моей новой учительницей.

Новая учительница попросила, чтобы я ей помог сделать рамочку на листе ватмана, где, с отступом в пять сантиметров от краёв, уже была прочерчена карандашная линия.

Это будет наш Классный Уголок.

Она дала мне кисточку, коробку с акварельными красками — но использовать только синюю! — стакан воды и вышла вместе с мамой знакомиться дальше.

Гордясь оказанным доверием, я приступил безотлагательно — намочил синий кирпичик краски смоченной кисточкой и начал закрашивать полоску ватмана между его краем и карандашной отметкой, стараясь не заезжать за неё.

Дело оказалось кропотливым — красишь, красишь, а ещё вон сколько!

А главное, эта краска очень неровно ложиться: где-то светлее, где-то темнее.

Но я упорно продолжал — не каждый же день мальчику доверяют делать рамочки на листах ватмана.

Когда учительница и мама вернулись, я успел закрасить всего четверть рамочки.

Учительница сразу воскликнула, что больше не надо, и что всего-то и нужно было просто один раз провести кисточкой по карандашной линии, но теперь уже поздно.

Мама пообещала принести лист ватмана со своей работы, но учительница отказалась.

Я придумал выход: а что, если наклеить полоску бумаги поверх акварельной краски?

Однако, и это предложение не прошло.

Мы ушли, но по дороге мама меня не ругала, да и не за что: разве я виноват, что учительница за свою жизнь не видела рамочек из фанеры, а только такие, как на словах Маркса или Ленина в клубе части?.

Когда начались занятия, на стене классной комнаты висел Классный Уголок на листе ватмана.

Наверное, из всех учеников лишь я один так долго изучал его синюю рамочку...

стрелка вверхвверх-скок