автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Приём нас в пионеры состоялся в конце апреля и не в школе, а перед входом в Дом офицеров, потому что там стояла белая голова Ленина на высоком пьедестале.

Накануне вечером мама нагладила мне брюки через марлю, белую рубашку парадной формы и алый треугольник пионерского галстука. Все эти вещи она повесила на спинку стула, чтоб утром всё было наготове. Когда в комнате никого не было, я потрогал ласковый шёлк пионерского галстука, купленного, по словам мамы, в магазине, но разве такие вещи продаются?

В то утро светило яркое солнце и мы, четвероклассники, стояли лицом к строю всех остальных школьников. Алые галстуки висели у нас на правой руке, согнутой в локте перед грудью; воротники наших белых парадных рубашек заранее заломлены кверху, чтоб старшеклассникам удобней было повязывать нам наши галстуки; но сначала мы хором торжественно поклялись перед лицом своих товарищей – горячо любить нашу Советскую родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит коммунистическая партия...

А за неделю до конца учебного года я заболел. Мама думала, что это простуда, велела мне лежать в постели, но ничем не могла сбить жар и когда температура поднялась до сорока градусов, она вызвала скорую помощь из больницы, потому что ещё через два градуса температура стала бы смертельной.

Я был слишком вял, чтобы гордиться или пугаться, что за мной одним приехала целая машина. В больнице сразу определили, что это воспаление лёгких и начали сбивать температуру уколами пенициллина через каждые полчаса. Мне было всё равно.

Через сутки частоту уколов снизили до одного в каждый час; на следующий день ещё на час реже. Вокруг меня в палате лежали взрослые больные из солдат срочной службы.

Спустя неделю я уже гулял во дворе больницы и весь четвёртый класс вместе с учительницей пришли меня навестить и отдать табель с моими оценками.

Мне было неловко и, почему-то, стыдно и я вместе с мальчиками нашего класса убежал за угол больницы, но потом мы вернулись и девочки вручили мне подарок от школы за прилежную учёбу и примерное поведение – книгу Русские Былины, которую мне читала баба Марфа, но только совсем новенькую.

Вот так понемногу и нáчало всё как-то повторяться в жизни...

Летом нас опять повезли в пионерский лагерь к привычным столовой, бараку, линейкам, «мёртвому часу», родительским дням.

Правда, кое-что поменялось – как полноправного пионера, меня зачислили в третий отряд и нас, вместе с первым и вторым, возили из лагеря купаться в озере, но сперва пришлось подождать целую неделю, тревожась чтобы в назначенный день не зарядил дождь с утра.

Этот день наступил, погода тоже не подкачала и нас повезли на озеро Соминское в машинах с брезентовым верхом. Дорога шла всё лесом, по просеке, и мы перепели все какие знали пионерские песни и мою любимую «ах, картошка объеденье...», и не слишком любимую, но тоже пионерскую «мы шли под грохот канонады...» и вообще все, а дорога никак не кончалась, и меня укачивало на её кочках.

Потом те, кто сидел у квадратного окошечка прорезанного в передней брезентовой стенке закричали, что впереди над просекой что-то заяснело и мы выехали на заросшую травой поляну на берегу тихого озера.

В воду мы заходили по-отрядно, а потом нам кричали выйти на берег, чтоб запустить следующий отряд. Вода в озере была совсем тёмной, а дно мягковато липким, и с берега слишком сразу кричали: «Третий отряд – выходить!».

Сперва я просто подпрыгивал, стоя по грудь в воде, а потом научился плавать, потому что мне дали надувной резиновый круг и показали как надо грести руками и бить ногами.

Вскоре воспитателям и пионервожатым надоело выгонять нас из воды, я выпустил воздух из спасательного круга, но всё равно сумел проплыть метра два.

Когда в конце дня всем крикнули выходить на берег, потому что уезжаем, я ещё пробултыхался напоследок – убедиться, что умение остаётся при мне и с чувством благодарности выговорил в уме:

— Спасибо тебе, Соминское!

В другой раз нас повезли на озеро Глубоцкое, про которое старшеотрядники говорили, что там лучше – есть пляж и дно песчаное.

Ехать пришлось ещё дольше, но зато автобусом по ровной дороге и меня не укачивало.

Озеро оказалось просто огромным; говорят, оно соединяется с другими озёрами, по которым ходит катер с экскурсиями на Муравьиный остров.

Тот остров такой большой, что там даже был когда-то монастырь и лес с большими муравьиными кучами – в рост человека, и и если кто-то из монахов провинится, то его связывали и бросали на какой-нибудь из муравейников; муравьи думали, что это нападение на их город и за сутки от наказанного оставался лишь скелет обглоданный начисто.

Но с места купания никаких катеров и островов видно не было.

А дно и впрямь оказалось песчаным, только по нему надо было долго брести, пока кончится мелководье.

Выбредая обратно, я глубоко порезал ногу на ступне возле пальца. Кровь шла очень сильно и на берегу мне сразу забинтовали рану; бинт пропитался кровью, но уже не позволял ей вытекать.

Всем покричали  быть осторожнее, а потом кто-то из взрослых нашёл половину разбитой бутылки в песчаном дне и забросил её подальше к середине озера, однако, меня это не утешило. На обратном пути я даже начал всхлипывать, что на весь автобусе только у одного меня нога порезана и болит, но кто-то из воспитателей резко оборвал меня: «ты парень, или тряпка?» тогда я прекратил скулёж и в дальнейшей жизни стыдился стонать от боли...

Два раза за смену нас возили в баню соседней деревни Пистово.

Первый раз я пропустил – вернулся в палату отряда взять забытое мыло, а когда прибежал к столовой, автобусы и машины уже уехали.

В лагере стало тихо и пусто: только поварихи в столовой да я – делай что хочешь, ходи куда хочешь: можно даже в палатки первоотрядников с четырьмя железными койками на некрашенных досках пола, со стенками из тёплого от солнца брезента, на которых играют резные тени листвы ближайших деревьев снаружи. Но я почему-то вскарабкался на будку без крыши, а только с железной бочкой поверх дощатых стен.

Это душ воспитателей и вожатых; воду в бочку заливали вёдрами и она нагревалась там солнцем. Все два часа тихого безлюдья я провёл на той будке, бродя по узким брусьям вокруг бочки, пока не вернулся весь лагерь.

А второй раз я не пропустил, но баня мне не понравилась – никаких ванн, а чтобы помыться надо плескать на себя из тазика с ушками, за которые держишь, когда идёшь наполнять его из двух больших кранов в стене – в одном обжигающий кипяток, в другом холодная вода: не сразу и сообразишь из какого сколько надо набирать, а сзади подгоняет очередь с пустыми тазиками в руках...

В конце смены в лагере устраивали традиционный Прощальный костёр, для которого отводилось место на дальнем краю поля позади столовой, за которым снова начинался лес. С утра, после завтрака, старшие отряды шли в тот лес, через временный проход в колючей проволоке, и заготавливали сухой валежник для костра; заготовка продолжалась и после обеда, так что к вечеру на поле вырастала груда из сухих ветвей и сучьев выше взрослого человеческого роста.

В густых послеужинных сумерках эту груду поджигали с разных концов и она высоко пылала под наши хоровые песни и марши баяниста.

Директор и воспитатели о чём-то спорили шумными голосами, потом директор соглашался и отдавал распоряжение своему шофёру, тот отвечал: «как знаете», уходил в сторону лагерных строений и приезжал обратно на «газике», из которого доставал железную канистру.

Детям приказывали отойти от костра и шофёр плескал на огонь из канистры. Жирный клуб красно-чёрного пламени с гулом взмётывался в ночную тьму, метра на три – не меньше, и снова опадал до следующего выплеска.

Наутро мы садились в автобусы и нас везли домой...

Но окончание лагерной смены не означало конец лета.

И снова Речка, и снова лес, игры в войнушку, в казаки-разбойники, в американку и в 12 палочек; и всё новые приключения из Библиотеки Части.

Однако, помимо прогулок по дальним планетам и таинственным островам, которые совершались лёжа на боку перед раскрытой на диване книгой, я гулял ещё и по лесу.

Причины случались разные: то соседский Юра Зимин позовёт собирать заячью капусту, а мне очень интересно – какая у зайцев капуста? Кисленькая, но вкусно, только больно уж листочки махонькие.

Или сестра Наташа сообщит, что на болоте, позади соседнего квартала, голубики видимо-невидимо! Один мальчик набрал целый молочный бидон!

Тут уж меня обуревал дух соревнования и гнал в то же самое болото – не уступать же какому-то там одному мальчику!

Но чаще я бродил один и почти без цели, ну, если не считать поиск ствола можжевельника пригодного для лука; или сбора зелёных шишек сосны для всяких поделок.

Втыкаешь в шишку четыре спички и это уже ноги, а на пятую, торчащую кверху спичку насадишь шишку помельче и – вот тебе лошадка, осталось только хвост и гриву прицепить.

За шишками нужно влезать на молодые сосны с нежной светло-коричневой корой, которая отшелушивается и липнет на ладони бесцветной смолой, а та через несколько минут чернеет на коже, но на штанах остаётся белыми пятнами.

Сосна качаются под твоим весом и от порывов ветра – ух, ты! Здоровски! И молодые шишки такие красивые: зелёные, из плотных таких чешуек – будто лакированные.

А на больших старых соснах шишки чёрно-серые и разъерошенны врастопырку. Правда, зелёные на них тоже есть, но на самом конце длинных веток, куда не дотянуться, а ветку не не получается пригнуть к той, на которой ты сидишь – слишком толста.


стрелка вверхвверх-скок