автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ детство

Приём нас в пионеры состоялся в конце апреля и не в школе, а перед входом в Дом офицеров, потому что там имелась белая голова Ленина на высоком пьедестале.

Накануне вечером мама нагладила мне брюки через марлю, белую рубашку парадной формы и алый треугольник пионерского галстука.

Эти вещи она повесила на спинку стула, чтоб утром всё было наготове.

Когда в комнате никого не было, я потрогал ласковый шёлк пионерского галстука, купленного, по словам мамы, в магазине, но разве такие вещи продаются?

В то утро светило яркое солнце и мы, четвероклассники, стояли лицом к строю всех остальных школьников.

Алые галстуки висели у нас на правой руке, согнутой в локте перед грудью; воротники наших рубашек отвёрнуты кверху, чтоб старшеклассникам было удобней повязывать нам наши галстуки; но прежде мы хором торжественно поклялись перед лицом своих товарищей — горячо любить свою родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит коммунистическая партия…

А за неделю до конца учебного года я заболел.

Мама думала, что это простуда, велела мне лежать в постели, но ничем не могла сбить жар и когда температура поднялась до сорока градусов, она вызвала скорую помощь из больницы, потому что ещё через два градуса температура стала бы смертельной.

Я был слишком вял, чтобы гордиться или пугаться, что за мной одним приехала целая машина.

В больнице сразу определили, что это воспаление лёгких и начали сбивать температуру уколами пенициллина через каждые полчаса.

Мне было всё равно.

Через сутки частоту уколов снизили до одного в каждый час; на следующий день ещё на час реже.

Вокруг меня в палате лежали взрослые больные из солдат срочной службы.

Спустя неделю я уже гулял во дворе больницы и весь четвёртый класс вместе с учительницей пришли меня навестить и отдать табель с моими оценками.

Мне было неловко и, почему-то, стыдно и я вместе с мальчиками нашего класса убежал за угол больницы, но потом мы вернулись и девочки вручили мне подарок от класса — книгу «Русские Былины», которую мне читала баба Марфа, но только совсем новенькую.

Вот так понемногу и на́чало всё как-то повторяться в жизни...

Летом нас опять повезли в пионерский лагерь к привычным столовой, бараку, линейкам, «мёртвому часу», родительским дням.

Правда, кое-что поменялось — как полноправного пионера, меня зачислили в третий отряд и нас, вместе с первым и вторым, возили из лагеря купаться в озере; просто надо подождать одну неделю и чтобы в этот день не зарядил дождь с утра.

Этот день наступил, погода тоже не подкачала и нас повезли на озеро Соминское в машинах с брезентовым верхом.

Дорога шла всё лесом, по просеке, и мы перепели все какие знали пионерские песни и мою любимую «ах, картошка объеденье…», и не слишком любимую, но тоже пионерскую «мы шли под грохот канонады…» и вообще все, а дорога никак не кончалась, и меня укачивало на её кочках.

Потом те, кто сидел у квадратного окошечка прорезанного в передней брезентовой стенке закричали, что впереди над просекой что-то заяснело и мы выехали на заросшую травой поляну на берегу тихого озера.

В воду мы заходили по-отрядно, а потом нам кричали выйти на берег, чтоб запустить следующий отряд.

Вода была тёмной, а дно мягковато липким.

Сперва я просто подпрыгивал, стоя по грудь в воде, а потом научился плавать, потому что мне дали надувной резиновый круг и показали как надо грести руками и бить ногами.

Вскоре нас перестали выгонять из воды, я выпустил воздух из спасательного круга, но всё равно сумел проплыть метра два.

Когда в конце дня всем крикнули выходить на берег, потому что уезжаем, я ещё пробултыхался напоследок — убедиться, что умение остаётся при мне и с чувством благодарности выговорил в уме:

- Спасибо тебе, Соминское!

В другой раз нас повезли на озеро Глубоцкое.

Старшеотрядники говорили, что там лучше — есть пляж и дно песчаное.

Ехать туда пришлось ещё дольше, но зато автобусом по ровной дороге и меня не укачивало.

Озеро оказалось просто огромным; говорят, оно соединяется с другими озёрами, по которым ходит катер и где есть Муравьиный остров.

Тот остров так назвали за большие муравьиные кучи — в рост человека, и там когда-то был монастырь и если кто-то из монахов провинится, то его связывали и бросали на какой-нибудь из муравейников; муравьи думали, что это нападение на их город и за сутки от наказанного оставался лишь начисто обглоданный скелет.

Но с места купания никаких катеров и островов видно не было.

А дно и впрямь оказалось песчаным, только по нему надо было долго брести, пока кончится мелководье.

Выбредая обратно, я глубоко порезал ногу на ступне возле пальца.

Кровь шла очень сильно и на берегу мне забинтовали рану; бинт пропитался кровью, но уже не позволял ей вытекать и дальше.

Всех предупредили быть осторожнее, а потом кто-то из взрослых нашёл половину разбитой бутылки в песчаном дне и забросил её подальше к середине озера, однако, меня это не утешило.

На обратном пути я даже начал всхлипывать, что на весь автобусе только у одного меня нога перебинтована и болит, но кто-то из воспитателей резко оборвал меня: «ты парень, или тряпка?» тогда я прекратил скулёж и в дальнейшей жизни стыдился стонать от боли...

Два раза за смену нас возили в баню в соседней деревне.

Первый раз я пропустил — вернулся в палату отряда взять забытое мыло, а когда прибежал к столовой, автобусы и машины уже уехали.

В лагере стало тихо и пусто: только поварихи в столовой да я — делай что хочешь, ходи куда хочешь: можно даже в палатки первоотрядников с четырьмя железными койками на некрашеных досках пола, где по брезентовым стенам играют резные тени листвы ближайших деревьев.

A я почему-то вскарабкался на будку без крыши, но зато с железной бочкой поверх дощатых стен.

Это душ воспитателей и вожатых; воду в бочку заливали вёдрами и она нагревалась там солнцем.

Все два часа безлюдья я провёл на той будке, бродя по узким брусьям вокруг бочки, пока не вернулся весь лагерь.

А второй раз я не пропустил, но баня мне не понравилась — никаких ванн, а мыться надо из тазика с ушками, который наполняешь из двух больших кранов в стене — в одном обжигающий кипяток, в другом холодная вода: не сразу и сообразишь из какого сколько надо набирать, а сзади подгоняет очередь с пустыми тазиками в руках...

В конце смены в лагере устраивали прощальный костёр, для которого отводилось место на дальнем краю поля позади столовой, за которым снова начинался лес.

С утра, после завтрака, старшие отряды шли в тот лес, через временный проход в колючей проволоке, и заготавливали сухой валежник для костра; заготовка продолжалась и после обеда, так что к вечеру на поле вырастала груда из сухих ветвей и сучьев выше человеческого роста.

В послеужинных сумерках эту груду поджигали с разных концов и она высоко пылала под наши хоровые песни и марши баяниста.

Директор и воспитатели о чём-то спорили шумными голосами, потом директор соглашался и отдавал распоряжение своему шофёру, тот отвечал: «как знаете», уходил в сторону лагерных строений и приезжал обратно на «газике», из которого доставал железную канистру.

Детям приказывали отойти от костра и шофёр плескал на огонь из канистры.

Жирный клуб красно-чёрного пламени с гулом взмётывался в ночную тьму, метра на три — не меньше, и снова опадал до следующего выплеска.

Наутро мы садились в автобусы и нас везли домой...

Но окончание лагерной смены не означало конец лета.

И снова Речка, и снова лес, игры в «войнушку», казаки-разбойники, в «американку» и «12 палочек»; и всё новые приключения из Библиотеки Части.

Однако, помимо прогулок по дальним планетам и таинственным островам, которые совершались лёжа на боку перед раскрытой на диване книгой, я гулял ещё и по лесу.

Причины случались разные: то соседский Юра Зимин позовёт собирать заячью капусту, а мне очень интересно — какая у зайцев капуста? Кисленькая, но вкусно, только больно уж листочки махонькие.

Или сестра Наташа сообщит, что на болоте, позади соседнего квартала, голубики видимо-невидимо! Один мальчик целый бидон принёс!

Тут уж меня обуревал дух соревнования — не уступать же какому-то одному мальчику!

Но чаще я бродил один и почти без цели, ну, если не считать поиск ствола можжевельника пригодного для лука; или сбора зелёных шишек сосны для всяких поделок — воткнёшь в шишку четыре спички и это уже ноги, а на торчащую кверху спичку насадишь шишку помельче и — вот тебе лошадка, осталось только хвост приделать.

За шишками надо было залазить на молодые сосны с нежной светло-коричневой корой, которая шелушится и липнет к ладоням бесцветной смолой, а та через несколько минут чернеет на коже, но на штанах остаётся белыми пятнами.

Сосны качаются от ветра и от твоего веса, зато молодые шишки такие красивые: зелёные, плотные — будто лакированные.

А на старых больших соснах шишки серые и разъерошенные врастопырку.

Зелёные на них тоже бывают, но на концах длинных веток, куда не дотянуться, а ветку не согнуть — слишком толста.


стрелка вверхвверх-скок