автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Мама принесла посылку с почты – фанерный ящичек с коричневыми нашлёпками сургуча и крупными буквами адресов: нашего номерного «почтового ящика» и города Конотопа, откуда эту посылку отправила её мама, чтобы порадовать нас большим куском сала, мешочком чёрных семечек и резиновой грелкой, в которой булькал самогон.

Мама обжарила семечки на сковородке и они очень вкусно запахли. Мы раскусывали их, шелуху складывали в блюдце на столе, а вкусные ядрышки с острыми носиками, пожевав, проглатывали – это и называется грызть семечки.

Потом мама сказала, что если сразу не съедать, а налущить по полстакана, да посыпать сахарным песком – вот будет вкуснотища!

Мы, дети, получили по стакану каждый, одну глубокую тарелку для общей шелухи и большущий кулёк, который мама ловко свернула из газеты и наполнила посылочными семечками. Перейдя из кухни в детскую, мы разлеглись там на полу покрытому отрезками ковровой дорожки с подпалинами от давнишнего пожара.

Конечно же, Наташкин стакан быстрее всех наполнялся лущёными зёрнышками, хотя она больше болтала, чем грызла, но когда и Санька начал меня обгонять, это задело моё самолюбие, хотя, конечно, меня оправдывало то, что я углубился в рассматривание газетной карикатуры на кульке, где пузатый колониалист в тропическом шлеме вылетал прочь из континента с надписью «Африка», а сзади на его шортах чернел отпечаток пинка башмаком. Пришлось отвлечься от его полёта и лущить их побыстрее, и даже когда хотелось съесть какую-то из семечек, я сдерживался – нельзя же совсем отстать от недосягаемых сестры и брата.

Когда пришла мама из кухни со стаканом сахарного песка и чайной ложечкой посыпать семечки, которые мы нагрызли, то мне их уже не хотелось, даже и под сахарной присыпкой, так я и остался к ним охладелый на всю последующую жизнь...

(...а между тем, лузганье семечек это не просто результативное времяпровождение с побочным эффектом обильного слюновыделения и ублажения вкусовых колбочек языка и нёба, нет, процесс порой переростает в целое искусство.

Начиная от разухабисто славянских фасонов типа «свинячьего», когда семечки засыпаются порциями и чёрные, отчасти даже пережёванные лушпайки, вместо энергичного сплёвывания в окружающую действительность, лениво выталкиваются языком из уголка губ и влажной, неспешной, лавообразной массой сползают по подбородку, чтобы шмякнуться прослюненными клочьями на грудь; либо же—прямая тому противоположность, но по прежнему славянский—«филигранный» способ с закидыванием одиночных семечки в рот с расстояния не менее двадцати пяти сантиметров, и так далее – до целомудренной закавказской манеры, в которой грызóмые семечки закладываются во всё тот же, таки, рот по одной из захвата между концом большого и полусогнутым в суставе указательным, и эта паранджа из пальцев полностью скрывает губы в момент приёма семечки, а лузга не сплёвывается, но вкладывается обратно между тех же пальцев для рассеивания куда попало, или складывания во что-уж-там-нибудь.

При наблюдении последнего из перечисленных способов, складывается впечатление будто семечкоед вкушает собственный кукиш – ну-кось, выкусим!..

М-да, семечки – это вам не тупой поп-корм. Однако, хватит уже про них, вернусь-ка я к зелёной дорожке...)

Именно на этой ковровой дорожке мой брат нанёс сокрушительный удар по моему авторитету старшего, когда я, вернувшись из школы после урока физкультуры, опрометчиво заявил, что сделать сто приседаний кряду – выше человеческих сил. Сашка молча посопел и сказал – он сделает.

Считали мы с Наташей.

На двадцатом приседании я заорал, что так неправильно, что он подымается не до конца, но он не слушал и продолжал, и Наташа продолжала считать. Я перестал вопить, а под конец даже присоединился к сестре в хоровом счёте, хотя и видел, что после восьмидесяти он уже не подымается даже выше согнутых в приседе колен.

Мне жалко было брата, эти неполноценные приседы давались ему с неимоверным трудом. Его пошатывало, в глазах стояли слёзы, но счёт был доведён до ста, после чего он насилу доковылял до дивана, а потом неделю жаловался на боль в коленях.

Авторитет мой рухнул, как колониализм в Африке, хорошо хоть пряников я не обещал...

Откуда взялся проектор?

Скорее всего это был подарок родителей, а у них в комнате появилась радиола – комбинация из радиоприёмника и проигрывателя для грампластинок; как теперь говорят: два в одном.

Крышка радиолы и боковые стенки лоснились коричневым лаком; аккуратно просвéрленные ряды дырочек в твёрдом картоне задней стенки походили на крохотные иллюминаторы, сквозь которые далеко внутри виднелись тёплые огоньки в перламутрово-чёрных башенках радиоламп разного роста и белели алюминиевые домики панелей, а через одну из дырочек свешивался коричневый провод с вилкой для электророзетки.

Почти всю переднюю стенку обтягивала специальная звукопропускающая материя, через которую угадывались овалы динамиков, рядом с круглым глазком зелёной лампочки, загорающейся при включении.

Ниже этой обивки поблескивала невысокая стеклянная полоса во всю длину лицевой стороны, если не считать катушечные ручки по краям: справа – включение и регулировка громкости (два в одной), а под ней переключатель диапазона принимаемых радиоволн, и слева – катушка-ручка плавной настройки на передающую станцию.

 Четыре тонкие прозрачные полоски прорезали черноту стекла во всю длину, с чёрточками-засечками на каждой из них и названиями—Москва, Бухарест, Варшава—что отмечали места для ловли волн из этих далёких городов; а проворачивая ручку настройки приёма, ты мог сквозь них же прослеживать как, по ту сторону стекла, движется красный столбик вертикального бегунка, от края и до края.

Включать радио не слишком интересно – при перемещении бегунка, динамики шипели и трещали, иногда из них всплывала речь диктора на незнакомо-бухарестском языке, или на русском, но про всё то же самое, что говорило настенное радио в детской. Зато подняв лакированную крышку, ты как бы попадал в театральный зал с широкой круглой сценой обтянутой красным бархатом, а по середине у неё никелированный стерженёк, на который одеваются грампластинки своей дырочкой по центру. Рядом с бархатным кругом стоит чуть кривоватая лапка адаптера из белой пластмассы на своей отдельной подставке. Адаптер надо приподнять и опустить его иголку между широких начальных кругов на краю вращающейся грампластинки, и она запоёт тебе песню про Чико-Чико из Коста-Рики, или О Маэ Кэро, или про солдата в поле вдоль берега крутого.

В тумбочке под радиолой стояла пачка больших конвертов из плотной бумаги с чёрными дисками пластинок записанных на Апрелевской фабрике Грамзаписи, о чём сообщалось на круглых наклейках в центре каждой из них, пониже названия песни, имени исполнителя, и что скорость вращения 78 об/мин. Вот почему рядом с адаптером находился рычажок переключения скоростей: 33, 45 и 78. Пластинки на 33 оборота были намного уже и тоньше 78-оборотных, но на них—на таких маленьких—помещалось аж по две песни с каждой стороны.

Наташа нам показала, что при запуске 33-оборотной пластинки на скорость в 45 или 78 оборотов даже хор Советской Армии имени Александрова начинает петь бравые песни тонкими кукольно-лилипуточными голосами...

Папа не слишком-то увлекался чтением, если он что-то и читал, так это только журнал РАДИО со схемами-чертежами из всяких конденсаторов-диодов-триодов, который ежемесячно приносили в почтовый ящик на двери нашей квартиры. А поскольку папа был партийный человек, то туда же клали ещё газету ПРАВДА и журнал БЛОКНОТ АГИТАТОРА без единой картинки и с беспросветно плотным текстом – не больше одного-двух нескончаемых абзацев на всей странице.

Иногда по вечерам из-за своей партийности папа после работы уходил на занятия в школе партийной учёбы, чтобы записывать уроки в толстую тетрадь в дерматиновой коричневой обложке, потому что в конце учебного года его ждал трудный экзамен. После одного из вечерних уроков папа вернулся с парой партийных учебников, которые там распространяли среди партшкольников, но даже и в эти учебники он никогда не заглядывал. И оказалось, что зря, как выяснилось через два года, когда в одном из них он обнаружил свою заначку – часть получки припрятанной от жены, чтобы расходовать по собственному усмотрению.

Он горько сожалел и громко ругал себя за эту свою находку, потому что заначка оказалась старыми деньгами, на которые после реформы ничего не купишь...

У Объекта, на котором мы жили, было ещё одно имя – Зона, оно осталось с тех времён, когда Объект строили зэки, а они ведь живут и трудятся «на зоне». И когда закончился двухлетний срок занятий в партийной школе, папу и других её учеников возили «за Зону» – на экзамен в районном центре.

Папа очень переживал и говорил, что ни черта не знает, хотя исписал свою толстую тетрадку почти до самого конца, и что до того ж не хочется остаться ещё на год в этой школе партийной учёбы!

Из «за Зоны» он вернулся очень весёлый и радостный, потому что получил «троечку» и теперь хоть вечера будут свободны.

Мама спросила: как же так удалось, если он ничего не знал?

Тогда папа открыл толстую тетрадь и показал свою колдовочку – во время экзамена он на последней странице сделал карандашный рисунок ослика, а внизу написал: «вы-ве-зи!»

Я не знал верить всему этому или нет, потому что папа всё время часто смеялся, но я решил, что лучше не буду никому рассказывать про ослика, который вывез папу из школы партийной учёбы...


стрелка вверхвверх-скок