автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ детство

Мама принесла посылку с почты — фанерный ящичек с коричневыми нашлёпками сургуча и крупными буквами адресов: нашего номерного «почтового ящика» и города Конотопа.

Посылку ей отправила её мама, чтобы порадовать нас большим куском сала, мешочком чёрных семечек и резиновой грелкой, в которой булькал самогон.

Мама обжарила семечки на сковородке и они очень вкусно запахли.

Мы раскусывали их, шелуху складывали в блюдце, а вкусные ядрышки с острыми носиками, пожевав, проглатывали — это и называется грызть семечки.

Потом мама сказала, что если сразу не съедать, а налущить по полстакана, да посыпать сахарным песком — вот будет вкуснотища!

Мы, дети, получили по стакану семечек каждый, одно блюдце на всех и большущий кулёк, который мама ловко свернула из газеты и наполнила посылочными семечками.

Перейдя из кухни в детскую, мы разлеглись на остатках ковровой дорожки с подпалинами от давнишнего пожара.

Конечно же, Наташкин стакан наполнялся лущёными зёрнышками быстрее всех, хотя она больше болтала, чем грызла, но когда и Санька начал меня обгонять, это задело моё самолюбие; хотя меня оправдывало то, что я отвлёкся рассматриванием газетной карикатуры на кульке, где пузатый колониалист в тропическом шлеме вылетал прочь из континента с надписью «Африка», а сзади у него на шортах чернел отпечаток пинка башмаком.

Пришлось лущить их побыстрее, и хоть иногда хотелось съесть какую-то из семечек, я сдерживался — нельзя же совсем отстать от недосягаемых сестры и брата.

Когда пришла мама из кухни со стаканом сахарного песка и чайной ложечкой посыпать семечки, которые мы нагрызли, то мне их уже не хотелось, даже и под сахарной присыпкой, так я и остался к ним охладелый на всю последующую жизнь…

( … а между тем, лузганье семечек это не просто эффективное времяпровождение в сочетании с ублажением вкусовых колбочек языка и нёба, но ещё и целое искусство.

Начиная от разухабисто славянских фасонов типа «свинячьего», когда чёрные, отчасти даже пережёванные лушпайки не сплёвываются в окружающую действительность, а выталкиваются языком из уголка губ и они неспешной, лавообразной массой сползают до подбородка, чтобы шмякаться вниз прослюненными шматками; либо же «филигранного» способа с закидыванием семечки в рот с расстояния не менее двадцати пяти сантиметров, и так далее — до целомудренной закавказской манеры, в которой грызóмые семечки закладываются во всё тот же, таки, рот по одной, удерживая её между концом большого пальца и суставом указательного и совершенно пряча губы в момент приёма семечки за паранджой из пальцев, а лузга не выплёвывается, а возвращается обратно между тех же пальцев для рассеивания куда попало, или складывания во что-уж-там-нибудь.

При наблюдении последнего из перечисленных способов, складывается впечатление будто семечкоед вкушает собственный кукиш — ну-кось, выкусим!..

М-да, семечки — это вам не тупой поп-корм.

Однако, хватит уже про них, вернусь-ка я к зелёной дорожке...)

Именно на этой ковровой дорожке мой брат нанёс сокрушительный удар по моему авторитету старшего, когда я, вернувшись из школы после урока физкультуры, опрометчиво заявил, что сделать сто приседаний кряду — выше человеческих сил.

Сашка молча посопел и сказал — он сделает.

Считали мы с Наташей.

На двадцатом приседании я заорал, что так неправильно, что он подымается не до конца, но он не слушал и продолжал, и Наташа продолжала считать.

Я перестал вопить, а под конец даже присоединился к сестре в хоровом счёте, хотя и видел, что после восьмидесяти он уже не подымается выше согнутых в приседе колен.

Мне жалко было брата, эти неполноценные приседы давались ему с неимоверным трудом.

Его пошатывало, в глазах стояли слёзы, но счёт был доведён до ста, после чего он насилу доковылял до дивана, а потом неделю жаловался на боль в коленях.

Авторитет мой рухнул, как колониализм в Африке, хорошо хоть пряников я не обещал...

Откуда взялся проектор?

Скорее всего это был подарок родителей, а у них в комнате появилась радиола — комбинация из радиоприёмника и проигрывателя для грампластинок, как теперь говорят: два в одном.

Крышка радиолы и боковые стенки лоснились коричневым лаком; аккуратно просвéрленные ряды дырочек в твёрдом картоне задней стенки походили на крохотные иллюминаторы, сквозь которые далеко внутри виднелись тёплые огоньки в перламутрово-чёрных башенках радиоламп разного роста и белели алюминиевые домики панелей, а через одну из дырочек свешивался коричневый провод с вилкой для электророзетки.

Почти всю переднюю стенку обтягивала специальная звукопропускающая материя, через которую угадывались овалы динамиков, рядом с круглым глазком зелёной лампочки, загорающейся при включении.

Ниже этой обивки помещалась невысокая стеклянная полоса во всю длину стенки, если не считать катушечные ручки по краям полосы: справа — включение и регулировка громкости (два в одной), а под ней переключатель диапазона принимаемых радиоволн, и слева — катушка-ручка плавной настройки на волну.

В блестящем чёрном стекле тянулись четыре прозрачные полоски, от края и до края, и над каждой из них тонкие чёрточки и названия городов — Москва, Бухарест, Варшава — отмечали места для ловли их волн; а если покрутить ручку настройки приёма, то через прозрачные полоски, по ту сторону стекла, продвигался красный столбик вертикального бегунка.

Включать радио не очень-то интересно — при перемещении бегунка, динамики шипели и трещали, иногда из них всплывала речь диктора на незнакомо-бухарестском языке, или на русском, но про всё то же самое, что говорило настенное радио в детской.

Зато поднятие лакированной крышки открывало широкий круг с красной бархатной спинкой и никелированным стерженьком по центру, на который одеваюся грампластинки дырочкой посреди своего диска, а возле бокового бортика — чуть кривоватая лапка адаптера из белой пластмассы на своей отдельной подставке.

Адаптер надо приподнять и опустить его иголку на край диска вращающейся грампластинки, чтобы послушать песню про Чико-Чико из Коста-Рики, или О Маэ Кэро, или про солдата в поле вдоль берега крутого.

В тумбочке под радиолой стояли большие конверты из плотной бумаги с чёрными пластинками Апрелевского Завода Грамзаписи, о чём сообщалось на круглых наклейках в центре каждой пластинки, пониже названия песни и кто её исполняет, и что скорость вращения 78 об/мин.

Рядом с адаптером находился рычажок переключения скоростей: 33, 45 и 78.

Пластинки на 33 оборота были намного меньше 78-оборотных, но на них — на таких маленьких — размещалось аж по две песни с каждой стороны.

Наташа нам показала, что при запуске 33-оборотной пластинки на скорость в 45 или 78 оборотов даже хор Советской Армии имени Александрова начинает петь свои песни тонкими кукольно-лилипуточными голосами...

Папа не слишком-то увлекался чтением, если он что-то читал, то лишь журнал РАДИО со схемами-чертежами из диодов-конденсаторов-сопротивлений, который ежемесячно приносили в почтовый ящик на двери нашей квартиры.

А поскольку папа был партийный человек, то туда же ещё клали газету ПРАВДА и журнал БЛОКНОТ АГИТАТОРА без единой картинки и с беспросветно плотным текстом — не больше одного-двух нескончаемых абзацев на всей странице.

Иногда по вечерам папа из-за своей партийности уходил на занятия в школе партийной учёбы, после работы, чтобы записывать уроки в толстую тетрадь с дерматиновой коричневой обложкой, потому что в конце учебного года его ждал трудный экзамен.

С одного из вечерних уроков папа принёс домой пару партийных учебников, которые там распространяли среди партшкольников, но даже и в эти учебники он никогда не заглядывал.

И оказалось, что зря.

Потому что ещё через два года в одном из них он обнаружил свою «заначку» — часть получки припрятанной от жены, чтобы расходовать по собственному усмотрению.

Он горько сожалел и громко ругал себя за эту свою находку, потому что заначка оказалась старыми деньгами, на которые после реформы ничего не купишь...

У Объекта, на котором мы жили, было ещё одно имя — Зона, оно осталось с тех времён, когда Объект строили зэки, а они ведь живут и трудятся «на зоне».

Когда закончился двухлетний срок занятий в партийной школе, папу и других её учеников возили «за Зону» — на экзамен в районном центре.

Папа переживал и говорил, что ни черта не знает, хотя исписал свою толстую тетрадку почти до самого конца, и что до того ж не хочется остаться ещё на год в этой школе партийной учёбы!

Из «за Зоны» он вернулся довольный, потому что получил «троечку» и теперь хоть вечера будут свободны.

Мама спросила: как же так удалось, если он ничего не знал?

Тогда папа открыл толстую тетрадь и показал свою колдовочку — во время экзамена он на последней странице сделал карандашный рисунок ослика, а внизу написал: «вы-ве-зи!»

Я не знал верить всему этому или нет, потому что папа очень смеялся, но я решил, что лучше никому не стану рассказывать про ослика, который вывез папу из школы партийной учёбы...


стрелка вверхвверх-скок