автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




В Новогоднюю ночь папа работал в третью смену, чтобы на Объекте не гасли огоньки на ёлках, а утром на работу ушла мама, чтобы из кухонных кранов текла вода.

В наступившем году я проснулся поздно, когда папа уже вернулся с работы. Он спросил кто вчера приходил к нам и я сказал, что мамина новая подруга из квартиры наискосок.

Потом я читал, сходил на каток поиграть в хоккей в валенках; и уже смотрел по телевизору концерт певицы Майи Кристалинской, в её всегдашней косынке вокруг шеи, чтоб скрыть следы личной жизненной драмы, когда с работы вернулась мама.

Я выбежал из комнаты родителей в прихожую, куда, оказывается, пришёл также и папа с кухни и стоял перед мамой, которая не успела ещё снять пальто.

Дальше произошло что-то непонятное – они всё так и стояли друг перед другом, не двигаясь и молча, когда вдруг папина ладонь, как-то сама по себе, без размаха, ударили маму по щекам. Мама проговорила:

— Коля, ты что?!– и заплакала; никогда раньше я не видел её слёз.

Папа стал кричать и показывать блюдце с папиросными и сигаретными окурками, которое он нашёл за занавеской на подоконнике кухонного окна.

Мама говорила что-то про соседку, но папа отвечал, что та папирос не курит.

Он резко набросил на себя пальто и, выходя, крикнул:

— Ты же клялась, что с ним даже и срать не сядешь на одном гектаре!

Мама ушла на кухню, а потом к новой подруге в бывшей квартире Зиминых.

Я оделся и опять пошёл на каток и по дороге встретил возвращавшихся оттуда брата с сестрой, но ничего не стал им говорить.

На катке я пропадал дотемна. Играть мне не хотелось, но и домой идти тоже; так и бродил вокруг поля или сидел в раздевалке возле печки.

Когда совсем уже стемнело, Наташа пришла на опустелый каток сказать, что мама и брат ждут меня на дороге и что дома папа повалил ёлку на пол и пнул Саньку ногой, а сейчас мы пойдём ночевать к знакомым.

Под фонарями вдоль безлюдной объездной дорогой мы вчетвером прошли к пятиэтажке и мама постучала в дверь квартиры на первом этаже. Там жила семья офицера с двумя детьми; мальчика я знал по школе, но его сестра была из слишком старшего класса.

Мама принесла с собой бутерброды, но есть мне совсем не хотелось. Она и брат с сестрой легли спать на раскладном диване, а мне постелили на ковре рядом с книжным шкафом. Через его стеклянные дверцы и я высмотрел книгу «Капитан Сорви-Голова» Луи Буссенара и попросил разрешения почитать, пока до ковра доходит свет из кухни.

Утром мы ушли оттуда и пересекли двор Квартала к дальнему угловому зданию. Я знал, что это общежитие офицеров, но никогда ещё туда не заходил.

На втором этаже в длинном коридоре мама сказала нам подождать, потому что ей надо поговорить с дядей, имени которого я совершенно не помню.

Мы втроём ждали совсем молча, потом она вернулась и повела нас домой.

Она открыла запертую дверь, из прихожей через распахнутую дверь в комнату родителей виднелась ёлка опрокинутая на бок в россыпь блестящих осколков перед балконной дверью. Шкаф стоял нараспашку, а перед ним на полу грудился мягкий холмик из маминых одежд, разодранных от верха дó низу...

Папы не было дома целую неделю. Потом Наташа сказала, что завтра он придёт – так и случилось.

И мы стали жить дальше...

Когда пришло время опять отправляться в школу, оказалось, что перед каникулами я забыл в портфеле газетный свёрток с несъеденным бутербродом. Ветчина испортилась и провоняла весь портфель. Мама помыла его изнутри с мылом, запах ослаб, но так до конца и не ушёл...

В школе объявили сбор макулатуры и  после занятий мы, пионеры, ходили по домам кварталов и пятиэтажек, стучали в двери и спрашивали нет ли у них макулатуры.

Иногда нам давали кипы газет и журналов, но в угловое общежитие Квартала я не пошёл. Зато в библиотеке части нам отдали несколько стопок книг. Некоторые совсем целые, у других просто немного надорванные обложки, а у «Последнего из Могикан» с гравюрами-картинками не хватало пары страниц в самом конце...

Однажды вечером, когда мы играли в прятки в снеговых туннелях вдоль бортов катка, один мальчик постарше сказал, будто он сможет поднять сразу пять человек и одень даже запросто, одной рукой. Я начал доказывать, что такое невозможно и мы с ним поспорили на что-то.

Он сказал, что эти пять человек должны улечься поплотнее, чтобы удобней ухватиться. Мы с ним, как спорщики, и ещё несколько мальчиков отошли к Бугорку, куда не падал свет от фонарей над катком, зато было ровное место.

Я лёг на снег и раскинул руки и ноги, как он объяснял и на них навалилось по мальчику – всех вместе пять...Только он совсем не стал нас подымать – я почувствовал, как чужие пальцы расстёгивают на мне штаны и лезут в трусы, но сбросить четверых мальчиков мне было не под силу и я только орал не помню что.

Потом я вдруг оказался один и на свободе, потому что все они убежали. Я застегнулся и пошёл домой злясь на себя, что так запросто купился на дурацкую шутку – опять ходил на клотик с чайником.

(...и лишь совсем недавно меня вдруг озарило, что это было вовсе не злой шуткой типа «показать Москву», а проверкой подозрений возникших из-за моего маскарадного костюма на Новый год...

Смешно сказать – почти целая жизнь прошла пока догадался.

И это уже третья, но, пожалуй, главная из моих ахиллесовых пяток – тугодумство...)

По дороге из школы, мой друг Юра Николаенко рассказал мне новость, что на стенде возле Дома офицеров висит карикатура на мою маму. Она там, вроде как, гадает сама с собой: к любовнику ей пойти, или к мужу?

Я ничего ему не ответил, но больше месяца и близко не проходил мимо Дома офицеров. Потом, конечно же, пришлось, потому что там показывали «Железную Маску» с Жаном Марэ в роли Д‘Aртаньяна.

Перед сеансом, как-то весь внутренне сжимаясь, я украдкой подошёл к стенду, но там уже висела новая карикатура на пьяного водителя в зелёной телогрейке, он уронил свой грузовик в реку, а его жена и дети плачут дома синими слезами.

(...в тот момент мне полегчало, но почему-то до сих пор встаёт перед глазами та карикатура, которую я в жизни и в глаза не видел, где у мамы острый нос и красные от маникюра ногти пальцев, на которых она загадывает – туда, или сюда?

Нет, Юра Николаенко мне не описывал картинку, а только пересказал подпись...)

Весной у папы на работе состоялось собрание и он вернулся оттуда расстроенный, потому что опять начались сокращения и на собрании сказали: если сокращать, то кого же ещё, если не его?

Так мы начали упаковывать вещи для погрузки их в железный контейнер как и все сокращённые люди, но грузить их остался папа, а мы вчетвером выехали на пару недель раньше.

Вечером накануне отъезда я был в комнате у маминой подруги наискосок через площадку, сидел там на диване с книгой, где описывалась биография какого-то российского писателя. Это я подарил ей одну из книг, которые в Библиотеке Части отдали пионерам.

Листая страницы толстого тома, я смотрел на редкие иллюстрации, на фотографии людей в непонятной одежде из другого, дореволюционного мира, а потом раскрыл макулатурный подарок где-то посредине и авторучкой вписал на полях «мы уезжаем». Потом мне вспомнился принцип создания мультфильмов – если на нескольких страницах написать по одной букве какого-нибудь слова, а потом согнуть их и отпускать по одной так, чтоб они быстро пролистались друг за дружкой, то буквы, промелькивая, будут сменять друг друга и складываться в это слово.

И тогда я побуквенно вписал на уголках страниц «я-С-е-р-г-е-й-О-г-о-л-ь-ц-ов-у-е-з-ж-а-ю». Однако, мультфильм всё равно не получился, ну, да и ладно, не очень-то и хотелось...Я захлопнул книгу, оставил её на диване и ушёл домой, где вдоль пустых стен стояли коробки и ящики...

Рано утром из двора Квартала отправился автобус, увозя, кроме нас четверых, ещё пару семей каких-то отпускников до станции Валдай. Когда автобус покатил вниз по дороге из бетонных плит, мама вдруг спросила меня: с кем нам лучше жить дальше – с папой или с дядей, имя которого я совершенно не помню?

Я сказал: «мама! не надо нам никого! я работать пойду, буду тебе помогать», но она промолчала. Это были не просто слова – я горячо верил в то, что говорю, но мама знала трудовое законодательство лучше меня.

Когда спуск кончился то, на повороте к насосной и КПП, автобус остановился и в него зашёл дядя, про которого спрашивала мама. Он подошёл к ней, взял её за руку и что-то говорил. Я отвернулся и стал смотреть в окно. Потом он вышел, автобус захлопнул двери и поехал дальше.

Мы подъехали к белым воротам КПП, часовые проверили нас и отпускников и открыли ворота, чтобы выпустить автобус за Зону.

За стеклом окна проплыли белые трубы створки ворот с черноволосым солдатом  ухватившим рукой одну из них; мне было совершенно ясно, что никогда уж больше не увижу знакомые ворота Зоны, ни этого неизвестного солдата, однако, мне в тот миг и в голову не пришло, что это так я покидаю детство...

~ ~ ~


стрелка вверхвверх-скок