автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Кроме голубей мне ещё нравились праздники, особенно Новый год. Ёлку ставили в комнате родителей, перед белой тюлевой занавесью балконной двери. Из кладовой доставались два фанерных ящичка, от бывших почтовых посылок, что стали ларцами-хранилищами ёлочных игрушек, каждая обёрнута в свой кусок газеты, для сохранности.

Под шорох пожелтевшей от древности бумаги, поблескивая серебром и ярким лаком, на свет являлись хрупкие дюймовочки, гномики, дед-морозики. Ворох газетных обёрток всё рос, а из следующих выныривали корзиночки, сверлообразные лиловые сосульки, зеркальные шары с примёрзшими по бокам снежинками, и просто разноцветные шары, но тоже красивые, искристые звёзды в обрамлении тоненьких стеклянных трубочек, пушистые гирлянды дождика из золотой фольги...

Ну, а бумажные гирлянды-цепи мы делали вместе с мамой — раскрашивали бумагу акварельными красками и, когда высохнет, нарезали её полосками, чтобы склеить эти разноцветные кусочки в звенья длинных цепей.

В последнюю очередь, когда уже вся ёлка стояла украшенная игрушками и конфетами (на петлях ниточек продёрнутых сквозь фантики) под неё укладывался сугроб из белой ваты, а из кладовки приносили Деда Мороза, который не помещался в посылочные ящики и целый год ждал этого часа лёжа на тёмной полке, со своим посохом воткнутым в фанеру подставки, а другой рукой удерживая плотный холщовый мешок через плечо красной шубы, однако, крепкий шов не позволял заглянуть что же внутри этого мешка.

Ой! Чуть не забыл — в первую очередь, до всех украшений, по веткам ёлки раскладывались маленькие лампочки на тонких проводах, которые спускались под ватный сугроб рядом с ёлочной крестовиной, где за спиною Деда Мороза притаилась тяжёлая коробка трансформатора, который смастерил папа, чтобы среди игрушек мигали разноцветные огоньки...

И маску медведя на детсадовский утренник тоже папа сделал. Сначала мама ему рассказала как надо делать и папа принёс с работы какую-то особую глину и из неё слепил  морду на фанерном куске. Фанеру с торчащим кверху носом морды оставили ночевать на табурете возле отопительного радиатора под кухонным окном, а когда глина высохла, папа с мамой покрыли её марлей и клочками размоченных в воде газет, в несколько слоёв.

Через пару дней морда высохла и затвердела, глину выбросили и осталась маска из папье-маше с дырочками для глаз. Её покрасили коричневой акварельной краской и мама пошила мне костюм из коричневого сатина — шаровары вместе с курточкой, через которую они и одевались, так что на утреннике мне уже не завидно было смотреть на трёх дровосеков с картонными топориками через плечо, которые мне так понравились на репетициях.

( ... до сих пор акварельные краски пахнут мне Новым годом; а может наоборот — точно не могу определиться...)

А если в детскую приносили разобранную родительскую кровать из их комнаты, значит вечером туда внесут столы от соседей и там соберутся гости. Соседские дети придут играть в нашу детскую.

Когда станет совсем поздно и детей уведут по домам, я проберусь в комнату родителей, где будет шумно и гамно, все будут громко говорить в едком тумане из папиросного дыма, а пенсионер Морозов объявит, что в молодости он в лодке грёб вёслами за семнадцать вёрст на свидание, и кто-то подтвердит, что значит оно того стоило и всех эта новость обрадует, они счастливо засмеются и пустятся в танец, кружа друг друга, как пластинка на патефоне от Савкиных, потом снова сядут за стол, чтоб отдохнуть и громко говорить и перебивать, но не слушать, а мама запоёт про огни на улицах Саратова и веки её осоловело сползут до середины глаз. Мне станет стыдно, я заберусь к ней на колени и скажу: «Мама, не надо больше петь, не пей!», а она засмеётся и скажет, что уже не пьёт, отодвинет свой стаканчик и будет петь дальше.

Потом гости будут долго расходиться и уносить столы, а меня отправят в детскую, где Сашка уже спит, а Наташка нет. На кухне будет позвякивать посуда, которую моют бабушка с мамой, а потом в нашей комнате ненадолго включат свет, чтобы забрать кровать родителей...

Ещё мама ходила на самодеятельность в Дом офицеров. Я знал, что это очень далеко, потому что иногда родители брали меня туда с собою в кино, на зависть Сашке с Наташкой. Каждое кино начиналось громкой музыкой и круглыми часами на башне Кремля в киножурнале «Новости дня», но однажды в новостях показали бульдозеры в фашистских концлагерях, которые заталкивали в длинный ров груды трупов и уминали их там, чтобы вошло побольше. Я испугался и мама велела мне зажмуриться и не смотреть, и потом они уже ходили в кино без меня.

Зато папа взял меня с собой на концерт маминой самодеятельности. Там разные люди по очереди выходили на сцену и пели под один и тот же баян и зал им за это хлопал. Потом вся сцена осталась для одного человека и он что-то долго рассказывал, только я не мог понять о чём, хотя он старался говорить всё громче и громче, чтобы и ему похлопали, а я всё ждал и не мог дождаться когда же будет мама.

И наконец, когда на сцену вышли танцевать много тёть в одинаковых длинных юбках и дяденьки в сапогах, папа сказал: «Ну, вот и твоя мамочка!», а я никак не мог разглядеть где же она, пока папа ещё раз не показал, и тогда я уже смотрел только на неё, чтобы не потерять.

Если б не такое пристальное внимание, то может я и пропустил бы тот самый момент, что на долгие годы, зашёл в меня как заноза, которую никак не вытащить, а просто надо не бередить и не надавливать то место, где она застряла.

Под конец танца, когда все тётеньки кружились на сцене, их юбки тоже вертелись и подымались до колен, но только юбка моей мамы вдруг всплеснулась и на миг открыла её ноги до самых трусиков. Мне стало нестерпимо стыдно. До самого конца концерта я смотрел уже только в пол между рядами стульев, а по дороге домой не хотел разговаривать ни с кем из родителей и не отвечал с чего это я такой надутый.

(...в те недостижимо далёкие времена я ещё не знал...)

Зачем вообще нужны эти концерты, если у нас в детской комнате на стене есть блестящий коричневый ящичек радио, который и говорит, и поёт, и играет, чей белый регулятор громкости надо покрутить и сделать звук нам всю, и побежать созвать всех в доме, когда объявят выступление Аркадия Райкина, чтоб всем вместе смеяться, обернувшись к стене, а после снова сделать потише, пока идёт концерт для виолончели с оркестром или какой-то дяденька говорит какая это радостная новость, что революция на Кубе победила и он от радости даже выполнил две нормы за смену назло реваншистам и Аденауэру?.

А вот праздник Первомай совсем не домашний. До него приходилось долго шагать по спуску дороги уходящей от углового дома всё дальше и дальше вниз. Но праздник мне всё равно нравился, потому что туда же шагало ещё столько много народу—и взрослые, и дети—люди весело окликали друг друга, а в руках несли воздушные шарики и тонкие веточки с листиками из нежно-зелёной папиросной бумаги примотанной чёрными нитками; или же красные полотнища с белыми буквами между парой шестов, а ещё портреты всяких дяденек: и лысых, и не очень — на обструганных палках.

У меня, как почти у всех детей, был красный прямоугольный флажок на тонкой, как карандаш, только чуть подлиннее, палочке. Жёлтый кружок в клеточку изображал на флажке земной шар, над которым неподвижно летел жёлтый голубь и, на самом верху, печатные жёлтые буквы слагались в: «миру — мир!». Конечно, читать я тогда ещё не умел, но флажки эти оставались неизменными и долгие годы спустя.

Потом впереди слышалась музыка, она становилась всё громче и мы шли к ней, чтобы пройти вдоль строя музыкантов с блестящими трубами и мимо высокого красного балкона, где стояли люди в офицерских фуражках, но этот балкон почему-то совсем был бездомный...

После какого-то из Первомаев меня потянуло на искусство и я захотел нарисовать праздник.

Бабушка дала мне лист бумаги в клеточку и карандаш. В центре листа я нарисовал большой шарик на ниточке, что спускалась вниз до самого края бумаги, и это смотрелось очень даже неплохо — празднично, но захотелось большего; захотелось, чтоб праздник был во всём мире, поэтому сбоку от шарика я нарисовал забор, за которым были уже не наши, а немцы и всякие другие враги из киножурнала в Доме офицеров, но просто их не видно за забором.

Ну, ладно, немцы, пусть и у вас будет праздник! И я пририсовал ещё один шарик на ниточке тянущейся из-за забора. А чтобы шарики не перепутались, и для понятности кто где празднует, на вражьем шарике я нарисовал жирный крест, потом полюбовался своим художеством и побежал показать его, для начала, бабушке.

Она не сразу разобралась что к чему, пришлось объяснять рисунок; но когда я дошёл до места, что пускай и у немцев тоже будет праздник—жалко, что ли?—она меня строго отругала и сказала, что из-за моих крестов папу арестуют и увезут на «чёрном воронке», этого, что ли, я хочу?

Мне стало жалко папу и страшно остаться без него, я расплакался и скомкал злосчастный рисунок, а потом побежал в ванную и сунул его за чугунную дверцу топки титана, где зажигали огонь, когда грелась вода для купания...


стрелка вверхвверх-скок