автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




В Библиотеке Части мне уже позволяли выбирать книги с полок, а не только из недавно сданных читателями в стопки на стол библиотекарши.

Справа от её стола сплочённой стеной стояли тома полных собраний трудов Ленина в синих переплётах (издания разных годов различались лишь оттенком синевы, ранние темнее, поздние всё голубее) до самого потолка. На полках у левой стены теснились коричневые ряды многотомников Маркса с Энгельсом, а вдоль стены в которой дверь на выход – рослые шеренги работ Сталина.

Неприкасаемые полосы широких книжных корешков с золотистым тиснением названий и нумерации томов, с рельефами лиц их великих творцов на увесисто-толстых обложках.

Однако, в их парадном строю имелась расселина в отгороженную ими часть Библиотеки, где, образуя узкий лабиринт, стояли полки с книгами разной степени потёртости. Они распределялись по алфавиту: Асеев, Беляев, Викулов...; или по странам: американская, бельгийская...; или по разделам: география, политика, экономика...

Там тоже были многотомники – Джека Лондона, Фенимора Купера, Вальтера Скотта (у которого я так и не нашёл романа про Робин Гуда, а только про Роб Роя).

Я любил бродить в плотной тишине лабиринта из полок, снимать книги  с них—насколько хватало роста—прочитывать названия и ставить обратно, и выбрав, наконец, не меньше двух, возвращаться с ними к столу библиотекарши. Иногда про какую-то из выбранных мною книг библиотекарша говорила, что её мне читать ещё рано и откладывала в сторону...

Однажды по ходу межполочных блужданий со мною приключился конфуз – я пукнул. Не очень-то и громко, но, опасаясь что звук всё же мог дойти сквозь стену классиков марксизма и до библиотекарши, я, продолжая бродить между полок, стал задумчиво попукивать уже просто губами, для создания видимости будто тот, натуральный, был одним из них. Мало ли какая рассеянная фантазия может взбрести мальчику, которому рано ещё читать некоторые книги?

Однако, один из маскировальных пуков получился настолько удачным и раскатистым, что меня бросило в жар от стыда и досады – первый-то мог промелькнуть неуслышанным, а уж этот точно докатился до стола библиотекарши.

(...как сказала бы твоя бабашка по маме: «почав перетулювати й зовсiм перехнябив», речь её пестрела украинскими поговорками...)

В конце зимних каникул в широком ящике на дверях нашей квартиры среди прочей почты появился номер ПИОНЕРСКОЙ ПРАВДЫ. Конечно, я всё ещё был пока что октябрёнком, но в школе нам сказали всё равно принести деньги на подписку, ведь мы – будущие пионеры и должны готовиться заранее.

Мама отдала мне газету со словами:

– Ого! Тебе уже газеты носят!

Я почувствовал себя взрослым и целый день читал газету, всё напечатанное на всех её четырёх полосах. Когда вечером родители вернулись из гостей, я встретил их в прихожей – отрапортовать, что всё-всё-всё...

Они сказали «молодец», повесили в углу за занавеску свои пальто и прошли на кухню.

Как-то обидно становится, когда за все старания с тобой расплачиваются пусть ласковой, но безучастностью. Любой богатырь готов сразиться со Змеем-Горынычем, чтоб освободить красавицу-полонянку, но, если вместо положенного поцелуя в уста сахарные получит от неё всего лишь рассеянное «молодец», в другой раз крепко да призадумается: а стоит ли овчинка выделки?..

В первый и последний раз читал я номер ПИОНЕРСКОЙ ПРАВДЫ от доски (красный заголовок и пояснение принадлежности данного печатного органа) и до доски (московский адрес и номера телефонов редакции)...

При недополучении заслуженной награды, хочется как-то восстановить справедливость и устроить себе компенсацию. Так что на следующее утро мне без труда удалось забыть наставление мамы, что в чашку чая нельзя сыпать больше трёх ложечек сахарного песка.

На кухне никого не было и, отмеряя сахар в чай, я отвлёкся на разглядыванье морозных узоров на кухонном окне, потому-то и начал отсчёт не совсем с первой ложечки. Да и к тому же, по ошибке, песок я отмерял не чайной, а столовой ложкой. Получилась густая приторная жижа пригодная лишь на то, чтоб вылить её в раковину под краном, и это стало мне очередным уроком – удовольствия в одиночку и не по правилам совсем никуда не годятся...

Факт прочтения ПИОНЕРСКОЙ ПРАВДЫ целиком, придал мне уверенности в себе и при следующем посещении Библиотеки я снял с полок толстенный, давно облюбованный том с букетом шпаг на обложке – Три Мушкетёра Дюма-отца.

Библиотекарша, чуть поколебавшись, записала книгу в мой формуляр и я с гордостью принёс домой увесистую добычу.

Читать её я начал почему-то не в комнате на диване, а отнёс на кухню и раскрыл на столе покрытом клеёнкой.

Первая страница, полная примечаний кто был кто во Франции XVII века, показалась мне сложноватой. Но потом политика кончилась и к моменту прощания Д‘Aртаньяна с родителями я самостоятельно догадался о значении слов «г-н» и «г-жа», которые днём с огнём не встретишь во всей ПИОНЕРСКОЙ ПРАВДЕ...

А ещё в ту зиму мама решила, что мне надо исправить косоглазие, о котором я и не подозревал, потому что оставлять так совсем нехорошо.

После работы она повела меня к окулисту в госпиталь Части и тот светил мне в глаза слепящим светом, заглядывая в них через узкую дырочку в своём зеркальном круге. Потом медсестра запрокинула мне голову, накапала в глаза неприятно холодные капли и сказала, чтобы в следующий раз я приходил один, потому что уже большой и теперь знаю дорогу.

На следующий раз, возвращаясь домой после закапывания, я вдруг утратил резкость зрения – свет фонарей вдоль зимней дороги превратился в мутные пятна, а придя домой я не смог различить строчек в раскрытой книге. Это меня напугало, но мама сказала – ничего, просто теперь мне надо носить очки, и последующие два года у меня были очки в пластмассовой оправе.

(...моим глазам придали параллельность, но в левом резкость так и остался сбитой. При проверках у окулистов я не могу различить их указку, или палец, направленные на значки проверочной таблицы.

Впрочем, как выяснилось, жить можно и с одним рабочим глазом.

Косины у меня не осталось вовсе, правда, выражение глаз не совпадает; это легко заметить, если на фотографии их поочерёдно загораживать пальцем: любопытство во взгляде правого сменяется мертвяще отмороженным равнодушием левого.

На портретах некоторых киноактёров я подмечаю такое же разночтение и думаю: их тоже что ли от косоглазия лечили, или некие потусторонние силы следят за миром через их левый глаз?..)

И снова пришло лето, но в волейбол уже никто не играл, а на месте площадки под Бугорком залили бетоном два квадрата и провели на них чемпионат городошного спорта.

Обитые жестью палки бит несколько дней хлёстко жахкали о бетон, вышибая из квадратов цилиндрики деревянных городков, и тормозились песчаным склоном Бугорка.

Как обычно, до книжного дивана известие дошло с опозданием, но я успел на финал – единоборство мастеров, которые даже с дальней позиции умели выбить наисложнейшую из городошных фигур—письмо—всего тремя бросками, а на пушку, или, там, аннушку-в-окошке больше одной биты не тратили.

Турнир закончился, а бетонные квадраты остались, где мы, дети, продолжили игру обломками окольцованных жестью бит и повыщербленными городками, но нам и этого хватало. Площадка перед Бугорком, даже затерявшись в чаще вымахавших кустов полыни, служила местом наших встреч. Если, выйдя во двор поиграть, видишь, что нет никого, иди к Бугорку – ребята точно там.

И мы не только играли, но и делились друг с другом знанием мира, что к ссадине на коленке надо приложить листок подорожника, а вот эта трава, солдатики, вполне съедобна, как и щавель, но только простой, а не «конский» щавель. Белую сердцевину из длиннолистых зелёных растений на болоте тоже можно есть, просто надо очистить – на, попробуй!

Мы научались отличать кремень среди прочих  камешков, которым надо ударить в другой, мутнобелый, чтоб сыпанула струйка бледных искр, а камень после удара запахнет неприятно-зовущим запахом прижжённой куриной кожи.

В общении и играх мы познавали мир и самих себя.

— Поиграем в прятки?

— Вдвоём не игра.

— Щас двое ещё подойдут с болота.

— А зачем пошли?

— Дрочиться.

Я не знаю что такое «дрочиться», но из невразумительного всхрюка, с которым мальчики обычно произносят это слово, мне понятно, что оно, не знаю что, чем-то нехорошо и неправильно.

(...всю свою сознательную жизнь я был поборником правильности, любое отклонение от неё, всё, что не так как надо, мне против шерсти.

Если, скажем, великовозрастный поросёнок с наглым визгом сосёт вымя коровы, то меня так и подмывает их разогнать. А корова тоже хороша – стоит себе, такая вся безропотно покладистая, будто не знает, что молоко предназначается телятам только, ну, и для людей...)

Вот почему, когда со стороны болота явились упомянутые двое с неясными улыбками и травяными веничками в руках, неизвестного мне назначения, я, подбоченясь, делаю выговор в виде вопроса:

— Ну, что – подрочились?

И тут я узнаю, что борцам за правильность иногда лучше помалкивать. И как, всё-таки, обидно, что я такой слабак и что меня так запросто можно свалить в нежданной драке...


стрелка вверхвверх-скок