автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Должно быть я разочаровал её своей непредприимчивостью и тем, что так не по-солдатски спасовал перед неприхотливым минимализмом обстановки. Она не явилась в парк на свидание назначенное на следующий вечер.

Я покружил по тёмным аллеям, немного постоял у ярко освещённой танцплощадки, за оградой которой отдыхала ставропольская молодёжь, хотя выходить на свет опасно, ведь я не в парадке.

Нет её, и вряд ли будет: пора заворачивать оглобли...

— Солдат, спички найдутся?

Патлатый парень с сумкой на широком ремне через плечо.

Я достал спички из кармана хэбэ́, он взял их и расстегнул зиппер на сумке. Сверху, кроме пачки сигарет лежал коробок спичек.

— Ой, я такой забывчивый. Закуришь?

Он протянул мне пачку, приоткрыв крышечку на фильтрах. Я вытащил одну.

— Ах, здесь такой шум, даже голова разболелась. Может отойдём?– Он правой рукой взворошил ширококудрую стрижку тёмных волос.

...я не понял... он это, типа, меня снимает?..невысокий аккуратненький парень...чуть патлатый...сумка под локтем болтается...

— Можно.

Мы отходим сопровождаемые взглядами обычной возле танцплощадок части публики – тех, кто никогда не заходят внутрь.

Медленно шагая, мы идём никуда.

Он всё говорит, говорит; такие женственные интонации. Рассказывает мне анекдот из жизни голубых: в Москве одного поймали и в ментовке бьют, а тот кричит: «ну, капитан, я же хотел только в ротик, а не в зубы!»

Игра слов, но не смешно, хотя понятно; с ним тоже всё понятно, интересно, дальше что?

— Хочешь вина?

— Можно.

Мы заходим в ближайший от парка гастроном: очереди почти нет. Он покупает бутылку вина, советуется со мной – подойдёт? Я первый раз такое вижу – «Горный цветок».

Почти пустой магазин залит ярким светом, но те, что тут, тоже молча пялятся.

Он радостно выбивает в кассе чек и засовывает бутылку в сумочку.

Мы возвращаемся в парк, в верхнюю его часть, где нет скамеек и нет фонарей. Стоя в темноте у шеренги подстриженных кустов, мы распиваем вино, не до конца.

Он опускается вплотную передо мной на колени и расстёгивает пуговицы в ширинке моего хэбэ́...

Вобщем-то, сперва возбуждает, потом остаётся лишь ощущение мокрого тепла. Его голова, едва виднеясь в темноте, движется как поршень, вперёд-назад. Я передвигаю бляху послабленного солдатского ремня себе на позвоночник, чтоб он случайно лбом не стукнулся.

Он меняет ритм, меняет темп. Передохнул. Начал снова.

Как-то оно... монотонно. Долго мне ещё так стоять?

Чмо-ок!.

Опять тайм-аут?

— Негодяй! Ты был с блядью, поэтому не можешь кончить! Негодяй!

— Да не был я ни с кем.

Я застёгиваюсь, а он жалобно сетует, что у меня такой подходящий—ровно тринадцать—но ничего не вышло.

Его оценка на глаз не совпадает с замерами во время давнего обеденного перерыва на заводе КПВРЗ, но я не в обиде, с поправкой на его разочарование: старался как мог и попусту, к тому же и за вино он платил.

— Тут ещё осталось – будешь?

— Ах, нет.

Я допиваю дохленький горный цветок под его удручённую повесть, что он тут проездом из Нальчика, где какой-то очень важный директор какого-то очень важного предприятия сделал его таким, когда он был ещё совсем мальчиком.

Потом он меня обнимает, но не целует—ведь я наказан, я был с блядью, негодяй—и уходит сентиментально манящей походкой в сторону уличных фонарей за деревьями парка.

Мальчик из города Нальчик. Судя по анекдоту, жизнь у них не сахар: таись и прячься, пока не поймают.

Ну, чё? Пора домой двигать?.

Почтальон вручил мне письмо от Ольги, что она получила письмо от какого-то моего сослуживца. Он анонимно сообщал ей о моих амурных самовольных хождениях в разные стороны от дислокации воинской части 41769, она же одиннадцатый ВСО.

Меня до глубины души возмутила наглость грязных инсинуаций. Ведь ни в Дёмино, ни на хлебозаводе ничего не получилось! А тот голубой вообще не в счёт, я даже и не кончил.

Поэтому в ответном письме я открыто и честно заявил, что ничего такого, что он там наподразумевал, и близко не было и пусть она мне вышлет ту анонимку для проведения графологической экспертизы и принятия соответственных мер пресечения к этому оборзевшему суке.

В своём ответе она сообщила, что письмо с вымыслами о моём, якобы, неустойчивом поведении повергло её в состояние аффекта, пребывая в котором, она разодрала его на мелкие клочья.

(...и тут я снова упираюсь в трансцендентальность.

Зачем? Какой в этом прок анонимщику?

А если Ольга просто так брала меня на пушку, то всё равно – зачем?

До чего, всё-таки, ограничены возможности человеческого разума.

Во всяком случае – моего...)

Ваня ушёл на вечернюю проверку – сегодня моя ночная смена.

После проверки пришёл Серый, а с ним прицепом «молодой» водитель из симферопольских. Оба на поддаче; понятно – у «молодого» деньги есть, то-то он с ним и кентуется.

И тут Серый заводит какой-то базар непонятный, типа, у ребят на меня обиды. Я не понял: какие ребята? Что за обиды? Ща, паймёшь, ну, пашли, и – входную дверь на крючок.

Зашли мы втроём в мастерскую и Серый враз слинял оттуда, я не понял. Этот верзила «молодой» стоит, в глаза мне не смотрит и выдаёт:

— Ты чё ребят закладываешь?

И кулаком в лицо мне, я плечо подставил, за дверь выскочил – тот следом. А за печью лом стоит, я за лом схватился, кричу:

— Серый! Кого я, блядь, закладывал?

А Серый тут же в проходе в темноте стоял; просёк, что я с ломом, и враз мне серию по корпусу. Я лом уронил. Да и хватался-то скорее инстинктивно, для острастки.

А тут под окном железная ставня сдвинулась и на четвереньках вползает Саша Хворостюк из нашего призыва; в сапогах, трусах и с полотенцем на шее, хотел, видно, душ принять в насосной.

Серый на него полканá спустил:

— Пошёл на хуй отсюда!

Тот даже и подниматься не стал, врубил заднюю и ногами вперёд уполз, Серый опять ко мне, а у меня вся грудь в крови – куртка нараспашку была всю дорогу и он, когда ударил, родинку сорвал.

Ну, он не слишком пьяный был, видит – кровищи до хуя и хуй его знает чё там в мастерской было; в дисбат загреметь неохота; ещё чего-то попиздел «смотри!», «ребята!», и ушли они. Так я и не понял что за хуйня.

Потом, как его встретил, спросил, он толком ничего не сказал, опять ту же поебень гонит: «смотри, если чё». Короче, пахана из себя строил...


стрелка вверхвверх-скок