автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Всех «молодых» в начале службы нагружают, но наше отделение оказалось самым «молодым» из «молодых». Так сложилась цепь неблагоприятных обстоятельств.

Прапорщик, он же командир взвода, поймал сержанта, он же командир нашего отделения, с двумя бутылками вина из гастронома.

Что такое прапорщик, он же прапор, он же кусок (никто не добавлял чего именно, но все и так знали)? Это «дед», которому нравится блатовать—вона как «молодые» перед ним трепещут!—и который понимает, что после дембеля, на гражданке, он – никто, потому что на гражданке другая иерархия. Такие вот мотивы подсказывают «деду» остаться на сверхсрочную службу.

После четырёх месяцев в школе прапорщиков, он возвращается в ту же воинскую часть с одной звёздочкой на беспросветном погоне; ходит в парадке, шугает солдатиков, получает сто двадцать в месяц. Как не порадоваться за человека нашедшего своё место в жизни?.

И вот наше отделение созвано из разных мест девятиэтажки—кто-то клал перегородки, кто-то рыл траншею, кто-то складывал поддоны—и построено у груды щебня напротив  подъезда второй секции. Белобрысый прапорщик в рубахе от парадки с коротким рукавом, как никак, лето ведь, занял позицию у левого фланга нашего строя в различно загрязнённом хэбэ. Перед строем стоит наш сержант лишённый ремня с бляхой – явный признак арестанта, а у ног его две бутылки вина ёмкостью 0.5 л с идентичными наклейками цвета бордо.

Короче, этот молокосос, который даже и не «дед» уже, а всего лишь прапор, решил устроить воспитательно-показательную ораторию. Типа, этот изменник родины покинул товарищей на трудовом посту, предательски ушёл в гастроном, но был пойман с поличным.

Дотолкал прапор свою речугу до конца, а что дальше – не знает. Однако, он, по-видимому, не так давно смотрел сериал из жизни военных курсантов: кому-то там пришла посылка и он её втихаря жрал, пока не попался, и замполит за это заставил его съесть плитку утаённого шоколада перед строем и жмот, понурив голову, сгорает от стыда и просит общего прощения у курсантов. Вы смотрели одиннадцатую серию, продолжение следует.

И вот теперь этот Песталоцци с одной тощей звёздочкой начал перед нашим строем кинозвезду из себя корчить, косить под замполита из телевизора:

— Ты бросил товарищей ради вина! Ну, так пей!

Он не учёл, что в жизни совсем другое кино.

Вместо того, чтоб понурить голову, сержант её задрал и засадил бутылку с горлá – не отрываясь, перед лицом застывшего на месте прапора и нашего строя синхронно повторявшего его глотки, но насухую. Вторую он не успел – прапорщик очнулся, подбежал и ахнул ею вдрызг об щебёнку.

Сержанта отвезли в часть и заперли на «губу» при КПП, а утром разжаловали в рядовые и послали каменщиком в ту бригаду, где он и был до нашего призыва.

А как иначе? Чтоб он десять суток отлёживал бока на «губе» и даром хлеб ел? Не выйдет! Ведь, даже и без пояснительной татуировки на лбу, мы все – рабы СССР...

Ему на смену бригадиром нам поставили рядового «черпака» по фамилии Простомолóтов.

— Зовите меня просто – Молотов.

Интеллектуал – очки носит, про Молотова знает, однако, «черпак» и, хотя ему вскоре бросили лычку ефрейтора, «деды» им помыкали, как «салабоном», а он и не пикнет, чтобы те, хоть иногда, нагружали бы какое-то другое отделение «молодых».

Вот и вышло, что после рабочего дня, вместо отбоя, мы отправлялись на кухню и чистили картошку на обед всему личному составу части плюс отдельной роте, потому что картофелечистка поломалась. Всю ночь напролёт, до пяти утра...

Правда, последний мешок, по частям, был вынесен на мусорку, вёдра мы сверху присыпа́ли картофельными очистками, чтобы дежурный по кухне не врубился, ну, типа, отходы.

А в шесть утра, как положено, «рота подъём!», завтрак, развод и – на работу...

Или кого ещё, если не нас отправят после ужина обратно на девятиэтажку, потому что туда со станции КАМАЗы возят алебастр, и в случае дождя накроется целый вагон ценного строительного материала?

И мы, стоя по колено в сыпучем алебастре, загоняем его лопатами в подвал девятиэтажки через проём в блоках фундамента торцевой стены и, прежде, чем успеем перебросить тринадцать тонн, подъезжает следующий КАМАЗ, и будут ещё и ещё. Лучший способ запомнить, что грузоподъёмность железнодорожного вагона 68 тонн...А внутри подвала алебастр опять же надо перелопачивать в соседний отсек, иначе всё не влезет.

(...никакой фильм ужасов и близко не передаст синюшный цвет лица Васи из Бурыни под тусклой подвальной лампочкой, когда он там заснул на алебастровом бархане...)

В общем, Простомолóтов, права армейская мудрость: «лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора...»

Приехал папа Гриши Дорфмана и переговорил с кем-то в штабе, и Гришу перевели в четвёртую роту, и дали должность портного. Вскоре Гриша уже щеголяет в «пэша́» и даже не ночует в казарме, ведь у него, типа, срочный заказ в швейной мастерской, что в корпусе позади кухни.

«Пэша́» значит «полушерстяное обмундирование», материал в нём поплотнее хэбэ, цвета тёмной болотной тины – одного из оттенков хаки. В «пэша́» ходят аристократы срочной службы: водитель «козла» комбата, например, или киномеханик, он же почтальон. Великое дело – иметь папу умеющего вести переговоры...

А Ваньку, с его мышками в сапогах, всё-таки, комиссовали.

Сержант, который сопровождал его из психушки на родину, потом рассказывал, что в Ставрополе на вокзале Ванёк бросил на пол свою сетку-авоську с газетным свёртком и кричал:

— Тика́йтэ! Там – бомба! Вона тикает!

Люди шарахались кто куда.

А как прибыли в родную хату Ванькá, он на прощанье, вполне ровным тоном, объяснил:

— Вот так, сержант, умные люди в армии служат.

В общем, в тот августовский выходной день, ища уединения от ленивой толпы пляжников в кирзовых сапогах, я попытался уйти за угол клуба части и из окна с арматурной решёткой, рядом с крыльцом и дверью в кинобудку, услышал звуки акустической гитары.

Гитара...

Я стоял и слушал, хоть слушать было нечего – кто-то коряво пытался сыграть аккорды «Шыз-гары», но с ритмом не ладилось, он бил балалаечным боем.

Не выдержав, я вернулся к входной двери в клуб, которая оказалась открытой. В конце зала, по бокам от окошечек кинобудки – две двери; одна из них настежь, звук гитары доносится оттуда.

В узкой комнате, под окном с решёткой, стоит твёрдая больничная кушетка, на ней расселся зверовидный солдат в пилотке, чёрном комбинезоне и тапочках, в лапищах его – гитара. Другой солдат, тоже в тапочках, сидит на стуле у стены напротив.

— Чё нада?!

— Это вы Shocking Blue сыграть хотите. Я могу показать.

Они переглянулись.

— Ну, покажи.

(...красота спасёт мир? Ну, это ещё бабушка надвое сказала. Уж больно расплывчатая это штука – красота.

Другое дело – музыка. Она куда осязаемей. Она способна творить конкретные чудеса. Наводить мосты. Отбрасывать лишнее.

Вместо «фазана» Замешкевича, «черпака» Рассолова и «салаги» Огольцова остались просто три парня, передающие гитару из рук в руки...)


стрелка вверхвверх-скок