автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть первая)

страница с матом

Чёрные петлицы на воротнике кителя парадки несли украшение в виде миниатюрных эмблем военных строителей из жёлтого сплава.

Та же эмблема повторялась в нарукавном шевроне, но бо́льшего размера и уже без металлических примесей.

Краткое Геральдическое Истолкование Эмблемы

« комбат мечет гром и молнии,
прапорщик вертится, как белка в колесе,
а я бросил якорь
и на всё хуй забил,
меня теперь и бульдозером
заебёшься сдвинуть»

Из-под кителя виднелась рубашка цвета хаки и галстук более тёмного хаки с белой резинкой от трусов продёрнутой через его узел, которая пряталась под воротник рубашки и скрытно удерживала галстук на месте.

Однако, вернёмся к остальным частям «повседневки» (повседневной формы), которая начиналась с пилотки.

Поверх трусов и майки (в зимнее время байковых кальсонов и рубахи-балахона) одевалась курточка без погонов (получишь звание, различаемое количеством поперечных лычек на погоне — сам пришьёшь).

Полы курточки доходили до середины ляжек, а застёгивалась она рядом пуговиц из лёгкой пластмассы с барельефом звезды и серпа с молотом скрещёнными у неё в центре.

В широких манжетах рукавов более мелкие, а в остальном такие же пуговицы.

По бокам курточки, чуть ниже пояса, прямые карманы, не накладные, но с клапанами, чтобы песок не засыпался внутрь.

Под левым бортом курточки, на уровне сердца, внутренний карман из холстины цвета хаки.

Штаны повседневки — образец прагматичности.

Это суживающиеся книзу хэбэ́ трубы с большими накладными заплатами на коленях, для упрочнения и продления срока службы; два кармана на бёдрах; ширинка с мелкими пуговицами без каких-либо эмблем.

(Внизу труб-штанин пристрачивались штрипки, но военнослужащие их просто срезали, чтоб те не ебали мозги и ноги не натирали.)

Зимою головным убором являлась шапка-ушанка из серого искусственного меха.

Наличие шнурков на длинных отворотах позволяло носить шапку-ушанку четырьмя способами:

  1. «уши вверх» — типа, венец царя Соломона;
  2. «уши под затылком» — типа, затаившийся кролик;
  3. «уши распущены» — типа, гордо реет буревестник; и
  4. «уши под подбородком» — типа, партнёр для спарринга.

Поверх повседневки зимой одевалась фуфайка длиной чуть ниже пояса.

Вертикальные строчки швов для удержания утепляющей ваты, делали её помесью древней воинской ферязи и униформы концлагерника, но однотонного цвета хаки.

Вместо фуфайки мог быть бушлат, превосходящий фуфайку по многим параметрам.

Во-первых, в нём ваты было вдвое больше и, значит, он теплее.

Во-вторых, длиной он доходил до середины ляжек, прикрывая пах и ягодицы от изуверств зимней непогоды.

Что же касается парадки, то в зимний период поверх неё одевалась двубортная шинель из материала суконно-войлочного вида, длиною чуть ниже колен, с двумя рядами жёлтых пуговиц (один из которых декоративный).

Сзади, поперёк крестца, у шинели имелся короткий хлястик с парой декоративных пуговиц по краям, и под ним, чуть пониже прямого прохода, начинался вертикальный разрез до́низу — на случай необходимости прибавить шаг, или какой другой необходимости.

Вот так, вкратце, одевался военный строитель, он же стройбатовец.

Правда нам, весеннему призыву 1973 года, на первых порах выпала честь донашивать гимнастёрки классического образца российской и Красной армий, завалявшиеся на складах Советской армии.

Впоследствии, когда мы их износили и они стали раритетом, «фазаны» кипятком ссали чтоб раздобыть себе такую, непохожую на всех.

Сравнительный анализ составных частей обмундирования показывает, что самым идиотическим предметом одежды является фуражка с твёрдым козырьком, на которой и спать неудобно, и на уши её не натянешь…)

Входили и покидали казарму через пристроенный к ней тамбур по центру длинной боковой стены барака.

Тамбур — это прихожая три на три метра вымощенная крупной серой плиткой, в которой окон больше, чем стен.

Снаружи, перед дверью в тамбур лежала арматурная решётка в рамке из 45-миллиметрового уголка — оскребать грязь с сапог, а под ней неглубокая бетонированная яма (чтоб грязи было куда сваливаться).

Рядом с тамбуром стояла открытая беседка его же, примерно, размера, но с шатровой, а не односкатной крышей, что опиралась на четыре стойки по её углам, соединённые внутри скамьёй из трёх брусьев вдоль невысоких дощатых бортиков для прислонения спиной.

В центре беседки находилась ещё одна неглубокая бетонированная яма, но уже округлая и ничем не покрытая, чтобы находящимся в беседке военнослужащим было во что бросать свои окурки.

Установленные возле беседки невысокие, но длинные кóзлы из труб, скреплённых сваркой, давали возможность сразу нескольким солдатам поставить ту, или иную из своих ног на верхнюю продольную трубу, при начистке сапог щёткою.

Ничего не забыл?

Ах, да! Ещё трава по сторонам потрескавшейся асфальтной дорожки.

Когда сержантам надоедало муштровать наш строевой шаг на плацу между КПП, столовой и сортиром, или вдалбливать смысл строк из тощей книжечки Устава Внутренней Службы, они отдавали команду приступить к искоренению амброзии.

Прежде, в моём понимании, амброзия являлась взвеселяющим напитком на пирушках вечно юных, бессмертных богов Олимпа, а она оказалась жутко вредной травой.

Нам показывали листки с типографским текстом под чёрно-белым изображением: найти и — искоренить, обезвредить преступную распространительницу жестокой аллергии.

Эта команда нравилась новобранцам больше любой другой (за исключением, пожалуй, «строиться на обед!»), потому что сержанты на час-другой куда-то исчезали и появлялась возможность неспешного знакомства.

Из Конотопа, например, кроме меня не оказалось никого, зато немало земляков-сумчан: из Бурыни, Кролевца, Шостки.

Вобщем-то, весь наш майский призыв привезен с Украины, но днепропетровцев пригнали раньше нас, они успели уже пройти учебку и распределены по ротам части.

Пользуясь отсутствием сержантов, некоторые из них прокрались в беседку возле тамбура — выуживать из круглой ямы окурки покрупнее, которые мы туда бросали при команде на построение.

Никто толком не знал за что так плотно взялись отлавливать амброзию, которой вокруг и близко не было, но разговоры лёжа на траве помогали отвлечься от навалившейся на нас вечности длиной в два года...

В новоодёванном обмундировании трудно отрабатывать «отбой-подъём»: пуговицы застревают на выходе-входе в петли.

Последовав совету Вити Стреляного, во время завтрака я пропустил сквозь петли ручку алюминиевой ложки и пуговицы начали влетать сами собою...

Ближайшей целью строевой подготовки была предстоящая показательная маршировка на торжественном построении в день присяги.

В «учебке» насчитывалось три взвода новобранцев, но всего лишь одна строевая песня на всех.

Через две,
Через две весны,
Через две,
Через две зимы —
Отслужу,
Отслужу как надо,
И — вернусь…

Когда первый взвод, печатая шаг, хором допевал её и делал «стой! раз-два!», на плац вступал второй и запевал её сначала: бодрая песня становилась нестерпимо длинной.

А вслед за ними притопывали мы — третий взвод — и орали про третью пару зим и вёсен, и в этом чувствовался явный перебор.

Даже в строю новобранцев раздавались сдержанные смешки; сержанты двух первых взводов смеялись в открытую, а наш нервничал.

Когда я сказал ему, что могу приготовить другую песню, только мне нужна бумага и чем писать, он не сразу понял о чём речь, но затем отпустил с плаца — заняться творчеством на благо взвода, а бумагу с ручкой мне даст дежурный по роте...

При входе в казарму первым делом видишь тумбочку, возле которой стоит солдат — это дневальный, а тумбочка — его пост; отсюда он должен подать команду «рота! смирно!», при появлении офицера.

Дневальных двое, они сменяют друг друга у тумбочки каждые четыре часа и тот, что не на посту, ходит вместе с дежурным по роте в столовую — делать заготовку на столах для приёма пищи своей ротой.

Все эти трое вместе — дежурный по роте и два дневальных — называются «нарядом» и они заступают в наряд на одни сутки, а потом их сменяет другой наряд...

Дежурный по роте удивился, но нашёл мне и бумагу, и ручку, и я прошёл в комнату, которую замполит роты именовал «ленинской», потому что вместо фанеры стены там были обшиты панелью из жёлтого ДСП и рядом с зеркалом висела плакатная голова Вождя всего двумя красками; ну, а солдаты называли «бытовкой» из-за наличия в ней розетки для утюга, или электробритвы и достаточно широкого зеркала, чтобы в него могли смотреться сразу два-три бреющихся.

Музыка к песне проблем не составляла — все знали популярную

Маруся, раз-два-три,
Калина,
Чорнявая дивчына…

Но не всем было известно, что это переделка из другой песни — «Розпрягайте, хлопцi, коней…»,

так что ей уже не привыкать к перемене текста:

Мы громче всех споём
И строевым лучше всех пройдём —
Во-о-от
Идёт
Наш третий
Взвод…

Сидя над листом бумаги, я вертел ручку в пальцах и подбирал в уме слова, подгонял их так и эдак.

И бытовка вокруг меня, и ацетонный запах нового хэбэ́ от моей гимнастёрки, и кожа правой ступни стёртая до крови и боли жёстким сапогом, отошли на второй план: я был в самовольной отлучке из армии.

Да, мы разучили и спели её...


стрелка вверхвверх-скок