автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Однако, вернёмся к прочим частям «повседневки» (повседневной формы), которая начиналась с пилотки.

Поверх трусов и майки (в зимнее время байковых кальсонов и рубахи-балахона) одевалась курточка без погонов (получишь звание, различаемое количеством поперечных лычек на погоне – сам купишь и пришьёшь).

Полы курточки доходили до середины ляжек, а застёгивалась она рядом пуговиц из лёгкой тёмно-зеленой пластмассы с барельефом звезды и серпа с молотом скрещёнными у неё в центре. В широких манжетах рукавов более мелкие, а в остальном такие же пуговицы.

По бокам курточки, чуть ниже пояса, прямые карманы, не накладные, но с клапанами, чтобы песок не засыпался внутрь, когда копаешь яму.

Под левым бортом курточки, на уровне сердца, внутренний карман из холстины цвета хаки.

Штаны повседневки – образец прагматичности. Это суживающиеся книзу хэбэ́ трубы с большими накладными заплатами на коленях, для упрочнения и продления срока службы; два кармана на бёдрах; ширинка с мелкими пуговицами без каких-либо эмблем. (Внизу труб-штанин имелись также штрипки, но военнослужащие их сразу спарывали, чтоб те не ебали мозги и не натирали ноги.)

Зимою головным убором являлась шапка-ушанка из серого искусственного меха. Наличие шнурков на длинных отворотах позволяло носить шапку-ушанку четырьмя способами:

1. «уши вверх» – типа, венец царя Соломона;

2. «уши под затылком» – типа, затаившийся кролик;

3. «уши распущены» – типа, гордо реет буревестник; и

4. «уши под подбородком» – типа, партнёр для спарринга.

Поверх повседневки зимой одевалась фуфайка длиной чуть ниже пояса. Вертикальные строчки швов для удержания утепляющей ваты, делали её помесью древней воинской ферязи и униформы концлагерника, но однотонного цвета хаки.

Вместо фуфайки мог применяться бушлат, превосходящий фуфайку по многим параметрам. Во-первых, в нём ваты вдвое больше и, значит, он теплее. Во-вторых, длиной он доходил до середины ляжек, прикрывая пах и ягодицы от изуверств зимней непогоды.

Что же касается парадки, то в зимний период поверх неё одевалась двубортная шинель из материала суконно-войлочного вида, длиною чуть ниже колен, с двумя рядами жёлтых пуговиц (один из которых декоративный).

Сзади, поперёк крестца, у шинели имелся короткий хлястик с парой декоративных пуговиц по краям, и под ним, чуть ниже прямого прохода, начинался вертикальный разрез до́низу – на случай надобности прибавить шаг, или какой другой необходимости.

И, наконец, крайне важная деталь – широкий поясной ремень с увесистой металлической пряжкой, она же бляха, которая могла служить для самых разных целей, будь то шанцевый инструмент, или смертельно опасное в драке оружие, типа, кистень на запястье.

Вот как, вкратце, одевался военный строитель, он же стройбатовец.

Правда нам, весеннему призыву 1973 года, на первых порах выпала честь донашивать гимнастёрки классического образца российской и Красной армий, завалявшиеся на складах Советской армии (воротник-стоечка в виде мягкого ошейника).

Впоследствии, когда мы их износили и они стали раритетом, «фазаны» кипятком ссали чтоб раздобыть себе такую, непохожую на всех.

Сравнительный анализ описанных предметов обмундирования показывает, что самым идиотическим предметом одежды является фуражка с твёрдым козырьком, ни в которой, ни на которой спать не получается, и на уши её не натянешь...)

Для входа в казарму и выхода из неё служил пристроенный к ней тамбур по центру длинной боковой стены барака.

Тамбур – это прихожая, в которой окон больше, чем стен, а пол (три на три метра) вымощен крупной серой плиткой.

Снаружи, перед дверью в тамбур лежала арматурная решётка в обрамлении из 45-миллиметрового уголка, а под ней неглубокая бетонированная яма, чтобы было куда сваливаться грязи с оскребаемых об арматуру сапог.

Недалеко от тамбура стояла открытая беседка его же, примерно, размера, но с шатровой, а не односкатной крышей, что опиралась на четыре стойки по её углам, соединённые внутри скамьёй из трёх брусьев вдоль невысоких дощатых бортиков для прислонения спиной.

В центре беседки находилась ещё одна неглубокая бетонированная яма, но уже округлая и ничем не покрытая, позволяя находящимся в беседке военнослужащим бросать туда свои окурки для переодической уборки рядовым дневальным.

Установленные возле беседки невысокие, но длинные кóзлы из труб, скреплённых сваркой, давали возможность сразу нескольким солдатам поставить ту, или иную из своих ног на верхнюю продольную трубу, для  чистки сапог щёткою.

Ничего не забыл?

Ах, да! Ещё трава по обе стороны потрескавшейся асфальтной дорожки.

Когда сержантам надоедало муштровать наш строевой шаг на плацу между КПП, столовой и сортиром, или вдалбливать смысл строк из тощей книжечки Устава Внутренней Службы, они отдавали приказ приступить к искоренению амброзии.

В пору наивного детства амброзия мне представлялась тонизирующим питьём в застольях вечно юных, бессмертных богов Олимпа, а  оказалась жутко вредной травой.

Нам показывали листки с типографским текстом под чёрно-белым изображением: найти и  обезвредить преступную распространительницу сенной лихорадки .

Эта команда нравилась новобранцам больше любой другой (за исключением, пожалуй, «строиться на обед!»), потому что сержанты на час-другой куда-то исчезали и появлялась возможность просто поваляться в траве для неспешного знакомства.

Никто толком не знал за что так взъелись на неведомую амброзию, которой вокруг и близко не было, но лежачие разговоры помогали отвлечься от навалившейся на нас вечности длиной в два года...

Из Конотопа, кроме меня, не оказалось никого, зато немало земляков-сумчан: из Бурыни, Кролевца, Шостки.

И вообще, весь майский призыв тут с Украины, но днепропетровцев пригнали раньше нас, они уже прошли учебку и распределены по ротам части. Пользуясь отсутствием сержантов, двое из них прокрались в беседку возле тамбура – выуживать из круглой ямы окурки покрупнее, которые мы туда бросали при команде «строиться!».

В новоодёванном обмундировании трудно отрабатывать «отбой-подъём»: пуговицы застревают на выходе-входе в петли. Последовав совету Вити Стреляного, во время завтрака я пропустил сквозь петли в манжетах и на ширинке черенок алюминиевой ложки и пуговицы начали влетать сами собою...

Ближайшей целью строевой подготовки была предстоящая показательная маршировка на торжественном построении в день присяги.

В «учебке» насчитывалось три взвода новобранцев, но всего лишь одна строевая песня на всех, которую так часто крутила станция «Маяк» Всесоюзного Радио.

«Через две,
Через две весны,
Через две,
Через две зимы —
Отслужу,
Отслужу как надо,
И – вернусь...

После того как первый взвод, печатая шаг, ходил кругами по бетону плаца, чтоб хриплым хором допеть её и сделать «стой! раз-два!», на плац вступал второй и запевал её сначала, бодрая песня становилась нестерпимо длинной.

А вслед за ними притопывали мы—третий взвод—и орали про третью пару зим и вёсен, и  это был уж полный перебор. Даже в строю новобранцев раздавались сдержанные смешки; сержанты двух первых взводов смеялись в открытую, а наш заметно нервничал.

Когда я сказал ему, что могу приготовить другую песню, только мне нужна бумага и чем писать, он не сразу понял о чём речь, но затем отпустил с плаца – заняться творчеством на благо взвода, а бумагу с ручкой мне даст дежурный по роте...

При входе в любую казарму первым делом видишь тумбочку, возле которой стоит солдат – это дневальный, а тумбочка – его пост; отсюда он должен подать команду «рота! смирно!», при появлении офицера.

Дневальных двое, они сменяют друг друга у тумбочки каждые четыре часа и тот, кто не на посту, ходит вместе с дежурным по роте сержантом в столовую – делать заготовку на столах для приёма хавки своей ротой.

Все эти трое вместе—сержант, дежурный по роте, и два дневальных—называются «нарядом» и они заступают в наряд на одни сутки, а потом их сменяет другой наряд...

Дежурный по роте удивился, но нашёл мне и бумагу, и ручку, и я прошёл в комнату, которую замполит роты именовал «ленинской», потому что вместо фанеры стены там были обшиты панелью из жёлтого ДСП и рядом с зеркалом висела плакатная голова Вождя, шедевр минимализма в двух цветах; ну, а солдаты звали её «бытовкой» из-за наличия там розетки для утюга, или электробритвы и достаточно широкого зеркала, чтобы в него могли смотреться сразу два-три бреющихся.

Музыка к песне проблем не составляла – все знали популярную

«Маруся, раз-два-три,
Калина,
Чорнявая дивчына...

Но не всем было известно, что это переделка из другой песни – «Розпрягайте, хлопцi, коней...», так что ей уже не привыкать к перемене текста:

«Мы громче всех споём
И строевым лучше всех пройдём —
Во-о-от
Идёт
Наш третий
Взвод...

Сидя над листом бумаги, я вертел ручку в пальцах и подбирал в уме слова, подгонял их так и эдак. Окружающая меня бытовка  и резкий ацетоновый запах свежего хэбэ́ моей гимнастёрки, и кожа правой ступни стёртая до крови и боли жёстким сапогом, отошли на второй план: я был в самовольной отлучке из армии.

Да, мы разучили и спели её очень даже браво...


стрелка вверхвверх-скок