автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть первая)

АН-24 приземлился в Ростове, я вышел в туалет возле лётного поля и на обратном пути напоролся на военный патруль.

Конечно, вельветовые туфли не по уставу, но, братцы, дембель я — пролётом к дому, у меня уже самолёт винтами гудит.

Отпустили.

Дозаправка в Харькове и — вот он, залитый совсем уже по-летнему ярким солнцем — аэропорт Борисполь.

В тот первый прилёт я решил, что это уже Киев и, выйдя на солнечную площадь, запруженную всевозможным транспортом и снующими пешеходами, направился к большому щиту с буквой «Т» и двумя рядами клеточек шахматной доски — на такси.

Таксист оказался немного патлатым молодым мужиком лет под тридцать, мне понравились его добротные туфли коричневой кожи с широкими шнурками.

Я сказал, что мне на железнодорожный вокзал и он предложил мне подождать в машине, пока он найдёт попутчиков.

До Киева оставалось ещё сорок восемь километров...

Он ушёл, а я остался ждать на переднем сиденьи, снял китель и, чтобы скоротать время и сгладить нарастающее нетерпение, забил и выкурил косяк.

Тут он привёл двух офицеров — майора и подполковника, но помоложе, чем у нас в отряде; и мы поехали.

Может этот таксист в коричневых туфлях унюхал дым от косяка в салоне и улетел от личных воспоминаний, но он гнал как бешеный, а после моста Патона и вовсе перестал замечать светофоры.

Или же это был день выключенных светофоров, праздник свободного вождения — обгоняй кто кого и как может.

Расплачиваясь у вокзала, подполковник сказал:

- Ну, шеф, ты и летаешь!

Так что, скорее всего, у таксиста и впрямь был улёт на шáру...

В 1975 году дипломаты типа «кейс» встречались не так уж часто и потому привлекали к себе внимание своим непривычно деловым стилем.

Старшему офицеру такой модерн сошёл бы с рук, а меня, едва зашёл в Центральный зал вокзала враз тормознул военный патруль.

Опять, кстати, курсанты, но уже в красных погонах.

Они проверили мою дембельскую бумагу и сличили меня с фоткой двухлетней давности в моём военном билете, придраться было не к чему.

И тут я допустил ошибку, взглянув на туфли у себя на ногах.

Старший патруля проследил за моим взглядом и выявил вопиющее нарушение уставной формы одежды.

Меня отвели в комендатуру под центральной лестницей, что вела высоко вверх к многотонному беломраморному изваянию головы Ленина.

Дежурный офицер комендатуры вокзала велел мне открыть дипломат и сразу понял, что я и вправду дембель: женские колготки, бутылка водки и краденая скатерть с бахромой.

- Иди,- сказал он. - Вернёшься в ботинках — получишь свой кейс.

Я рванулся в громадный кассовый зал налево.

В кассу московского направления тянулась длинная очередь, а в ней — метров за тридцать от кассы — я увидел солдата в парадке.

Он был большого роста — значит и нога не маленькая, и он был грустный — значит возвращался в своё подразделение из отпуска дослуживать ещё год.

- Тебе куда?

- До Москвы.

- Пошли.

Я подвёл его прямо к окошечку кассы и объяснил загалдевшей было очереди, что у нас срочный приказ охранять их покой и сон на дальних рубежах отчизны.

Он взял билет до Москвы, а я до Конотопа.

Когда мы отошли, я обрисовал ему ситуацию с кейсом.

«Фазан» не в силах отказать «дембелю».

Мы сели на одну из множества скамеек в зале ожидания и обменялись обувью.

- Где это ты так быстро?- спросил дежурный офицер комендатуры.

- У цыгана купил на перроне.

С вызволенным из под ареста кейсом, я поспешил в зал ожидания, где грустный отпускник прятал свои обутые не по уставу ноги поглубже под скамью.

Я присел рядом, но поменяться обратно мы не успели — репродуктор заорал, что поезд на Москву будет отправлен с шестого пути и мы побежали туда, чтобы не опоздать.

Шнурки одолжённых ботинков пораспускались на бегу и хлестали асфальт платформы, но мы всё равно успели.

Поезд торопливо стучал по рельсам, нёсся в Конотоп, а напряжение во мне не спадало, я подгонял его и не находил себе места.

Лишь поздно вечером, сойдя на четвёртой платформе конотопского вокзала, я поверил, что — всё.

Отслужил солдат службу долгую,
Службу долгую, службу ратную…

Спустя целую вечность, меня снова вёз всё тот же, ничуть не изменившийся трамвайчик номер три, но уже аж до конечной.

Темень за окном превратила стекло в неясное зеркало со смутным отражением кителя и фуражки солдатской парадки.

На конечной я спросил где тут улица Декабристов, и мне сказали, что надо идти вон в ту сторону.

Заборы. Хаты за калитками. Редкие фонари. Незнакомая окраина.

Спросив ещё кого-то по пути, я вышел на улицу Декабристов и двинулся вдоль неё, пока не различил в темноте табличку с номером тринадцать.

Миновав калитку, я постучал в первую дверь, она открылась.

Это мой отец такой седой?

В льющемся через распахнутую дверь свете, он недоверчиво присматривался к моей парадной форме.

- Сергей?

Он обернулся в дом.

- Галя! Сергей пришёл!

Мать выскочила на крыльцо и с громким плачем уткнулась в китель парадки.

Я неловко погладил её вздрагивающее плечо.

- Ну, чё, ты, мам, вернулся же.

Мне и впрямь непонятно было о чём тут плакать.

( … это только теперь мне дошло, что плакала она о себе, о своей промелькнувшей жизни — недавно спешила с подружками в балетную школу при клубе КПВРЗ, а тут уже — здрасьте вам! — мужик перед ней в кителе, типа, сын из армии пришёл.

Когда?..)

Она оглянулась на девочку испуганно замершую у кухонного стола и, доканчивая последний взрыд, сказала:

- Чего ты, глупенькая? Это папа твой приехал.

Потом снова обернулась ко мне.

- А как же ты Ольгу не встретил? Разминулись? У неё третья смена. Она на кирпичном работает.

Отслужил…

~ ~ ~


стрелка вверхвверх-скок